1.
И вот как раз летом, ближе к верхушке его, загрустил Алешка. То ему не так и это не тем боком зашло.
Хотел по лугу со шмелями погоняться, но даже Митька-шмель однокрылый на полжала его обошёл.
Плюнул тогда Алешка, в Митьку-шмеля не попал, конечно, и вообще расстроился.
Пошел в баню нетопленную слушать как Вовка- банник сопит. Хозяева Вовкины дом продавали-продавали, да так и бросили. Лет десять уже прошло, дом дряхлел потихоньку, сыпался. И баня нетопленая оседала на правый бок. А Вовка спал себе. Сказал: новых хозяев дожидаться буду. Под его свист да сопение и Алешке знатно дрыхлось. Но вот сегодня не мог уснуть. Свербило что-то. И не в башке, глубже где-то и более умственно.
Думал, Алешка, думал, и голову бессонную напрягал, и все, что кроме головы в нем думало, напрягал тоже. И, наконец, живот Алешкин подумал, и вспомнил, - не ел он первую землянику. Закрутился.
Такую в соседней деревне девку выдавали - Марьянку, что не до земляники было. Но, и с девкой Алешка не успел, и с ягодой опоздал.
Не задался год, короче.
Вообще, как первой земляники хапнешь, так год считай вкус ее во рту стоит, и девки ажно на плетень лезут, когда по улице идешь. А нынче...
Вовка-банник засопел: Мы красные кавалеристы..., да с подсвистом.
Опять плюнул Алешка и на сеновал пошел. Там мыши. То ам веселее. Но не уснул. Не давала ему покоя нес"единая земляника и нетронутая Марьянка. Как-то сложилось у него вместе все в животе.
Дошел до избы брошенной, поскрипел ставней, на одном гвозде висевшей. Надув губы, пожужжал веретеном. Вылез Дядя в паутине и дохлых мухах. Дядя - паучий друг. Рассказал Алешка про Марьянку и про землянику.
- Ты, Буян, молодой, а темный, - отвечал ему Дядя, поглаживая любимого своего паука о десяти глазах. - Земляника у нас в июне поспевает, а есть места, где она и в июле зеленая. Соображаешь?
- Это где ж такие места?
- На пОлночь надо двигать.
- 00 часов?
- Не, ну ты точно темный, я ж тебе не время, а направление рассказываю.-
У Дяди паучьего аж нос влево вывернуло.
- Ты нормально говори. Я направления знаю: Восток, Юг, еще этот Норд -норд вест. На пОлночь это куда?
- На Север, дубина.
- Сам- то ты. Север, да, знаю. Архип папиросы такие раньше курил. Солнце там было нарисовано, только сине-белое.
- Ага, вот как такое солнце увидишь,, тормози, найди лесок и жди, когда земляника местная созреет. Иначе покоя тебе не видать, и счастья с девками тоже. Давай уже.
- И тебе не хворать.
С тем и расстались.
Конечно, пешком на Север Алешка идти не собирался. Неблизко. Да и времени жаль. И обувку. Пошел к Митьке-шмелю. Это остальные митькины братья понять не могли : как он с одним крылом по лугу гоняет? Алешка то видел, что крыла у Митьки четыре, аспидно черных, с бирюзовыми прожилками. Митька был шмелиный шаман, но сам не знал про это, жил, и жил, как остальные, только нектара жрал втрое больше любого шмеля, и по шмелихам бегал днем и ночью, за что ему первая ( и последняя) жена крыло и отгрызла. Но не в том суть.
- На Север, так на Север, - согласился Митька, помолчал, и спросил дальше: А как?
- Ну вот ты как себе Север видишь?
- Никак не вижу.
Тогда Алешка подпустил ему картинку с папиросной коробки.
- Видишь?
- Вижу.
- Ну мне туда.
- Все взял?
Алешка себя осмотрел. Вроде не забыл ничего, все при нем.
- Поехали.
- Эх!
2.
Вокруг и правда все было как на картинке. Голубовато серое солнце садилось за горы. Правда горы были песчаные и вокруг Алешки тоже был насыпан песок, тоже сине-серый, сизый какой-то. А чуть в стороне торчали синие пальмы. Тихо было.
Алешка сразу смекнул, что это не Север. Где ж они тут в песках олешков будут пасти. Да и жарко здесь. От голубого солнца, даже заходящего, как от печки пекло.
- Куда же это меня Митька закинул. Пропаду я здесь. Без девок и земляники. А блины здесь тоже сизые пекут? - подумал Алешка, и почувствовал, что ужас как есть хочется.
Из-за пальмы показался всадник. Против солнца Алешка плохо его видел, но приближался он быстро, и скоро ясно стало, что и в посадке его, и в лошади самой не так что-то. Глаз видеть отказывался. Про кентавров Алешка слыхал, конечно. Такая ж нечисть, только древняя.
А тут вживую - кентавр, да еще синий, с голуба, да еще баба. Нет, девка, - точно определил Алешка, когда та ближе подскакала. Неприкрытая крепкая грудь завершалась острыми сосками, которые то ли покрашены были густо малиновым, то ли от природы цвели, поди, пойми тут на Севере.
Голову местная держала высоко, чуть раздувая ноздри тонкого горбатого носа, и , светло голубая пена волос мешалась с шерстью лошадиной. В тонкой руке зажато было копье, твёрдо направленное Алешке в грудь.
- Попал,- подумал Буян. И хотел уже заговорить, но тут что-то чиркнуло, солнце голубое сгасло, и он опять очутился на лугу.
Митька- шмель смотрел на него внимательно, поводя единственным крылом.
- Промахнулись? Не Север?
- Да пошел ты!
Но помирились, повел Митька его в ближнюю рощу.
В березовом дупле лежала каменная от старости конфета в выцветшем фантике " Мишка на севере" . Алешка долго картинку рассматривал, но потом все же башкой помотал:
- Вряд ли я там земляники поем, а меня там употребят за милую душу.
- Что ж делать?
Алешка придумал:
- Пойдем к Архипу. Он в запое, значит пластинки слушает. Была у него одна...
3.
Архип спал, аккуратно положив голову на стол рядом с миской квашеной капусты, в кулаке намертво был зажат стакан, наполовину полный.
Митька сразу присел на край стакана, нюхнул.
- Да погоди ты, мы не за этим.
Проигрыватель на тумбочке крутился вхолостую, иголка медленно ползла по черной пластинке, добавляя к старым царапинам новые.
Алешка залез в тумбочку, недолго и рылся в Архиповой фонотеке. Нашел. Поставил. Из потрепанной колонки разлилось : " Увезу тебя я в тундру... " Архип, не просыпаясь, замычал в такт.
- Ты проникайся, сказал , Алешка шмелю, - хорош самогон обнюхивать.
Митька проникался. Песня кончилась.
- Давай еще.
- Давай.
И на словах : " Если ты полюбишь Север, не разлюбишь никогда... ", для Алешки исчезла и изба Архипова, и песня, и Митька-шмель, сидящей на стакане.
Вообще Алешка-Буян был не чета остальной нечисти, которая человеку и макушкой до пояса не доставала. Да и на внешность всегда была то ли с Кащеем, то ли с Горынычем помешана, взглянешь раз, месяц по ночам плакать будешь.
Нет, Алешка статен был и здоров, по окрестным деревням таких мужиков и в заводе не водилось. Конопат, конечно, этого не отнять, но не рыжий, волос русый, кольцами, густой. И улыбка этак с пониманием, а глаза в синь - с капканом. Глянет девка в такие глаза, улыбку разглядит, и нет ее для отца, для матери. Вся она теперь алешкина, как для него и росла. Такой он был, Алешка-Буян, нечисть, конечно, но как и вся наша нечисть, где-то симпатичный все же.
Вот за что мы домового любим? То то и оно.
4.
Первое, что увидел Буян, был невысокий курганчик, весь густо зеленый, плотно поросший непонятно чем, и над этим зудели какие-то с крылышками.
Оглядевшись, Алешка понял, что леса или даже рощицы, не видать до самого горизонта. Но прямо, недалеко росло что-то кривое, скособоченное, по колено Алешке. Только по коре и признал он березу.
" Во, как жизнь тебя не пожалела, "- подумалось.
Пустынь вокруг дышала жизнью.
Какие-то птицы, подавая голоса, перелетали с куста на куст, что-то в траве и во мху шмыгало, шевелилось, попискивало. И летали тучами серые, неуемные кровососы. Хорошо А лешка им был ненадобен. Кровь не та. Кто попьет - отлетается.
Прошел Буян немного вдоль кургана, мох топча и невысокую траву, отмахнулся досадливо от тучи гнуса, которые тоже на него, нес"едобного , досадовали. Постоял. Посмотрел на серое небо и блеклое солнце, никуда не собирающиеся садиться, и, сложив горстью ладони у рта, крикнул, на полтундры,не меньше:
- О-го-го! Кто жив есть? О-го-го!
Прямо у правой ноги его в склоне кургана открылась вдруг дверь. Нормальная дверь с навесами и засовом, вышел из нее бородатый мужичок в портках и льняной рубахе, петухами расшитой у ворота.
- Алешка, чего орешь?- спросил он басом глубоко из бороды, и тут же засмеялся, заржал, закидывая голову, скаля молодые, цивилизацией не тронутые , зубы.
- Печальник, - понял Алешка. Помолчав, спросил:
- Откуда про меня слыхал?
- Кузьма, печальник ваш передал намедни, что ты на Север вроде наладился. Ну я и жду. Здесь я один, печальник, Самсон Самоедский, слыхал? - Печальник захохотал опять. Отсмеялся. Слезы вытер.
- Ты чего людей то искал? Я не подойду или как?
- Да мне не людей, мне земляники бы, да леса не вижу. Где ее тут берут, ягоду-то?
- Ягода у нас во мху растет, а землянике рано еще. Бери морошку.
- Это чего?
- Покажу. И голубицу покажу. Бери, пока есть.
Нахмурился Печальник, скис:
- Во, вчерашние охальники едут, эти пособирать не дадут. Слышишь? Пошел я. Коли что- покличь.
Три человека вышли из под"ехавшего вездехода. Шедший впереди высокий, костлявый что-то продолжал говорить, доказывать, помогая себе руками и кивая головой. Очки в тонкой золотой оправе отражали позолоченные блики северного солнца.
Глуховатый голос его звучал невнятно, да Алешке и не до него было. Рядом с высоким девушка шла. Таких Буян только по телевизору видел да на картинках.
Смуглая, раскосая, тоненькая. Чуть приоткрыв рот, она внимательно слушала очкастого, и губы ее припухлые цветом были в пьяную вишню.
Алешка стойку сделал немедленно, аж глазами полыхнул.
Третий, широкоплечий, серый какой-то, неприметный, шел, руки в карманах, слушал в полуха, по сторонам поглядывал. Он первый Алёшку и увидел.
- Здравствуйте, - сказал просто, без интонации, никак.
Буян поздоровался со всеми за руку. И с девушкой. И с ней. Аж внутри захолонуло.
Высокий очки поправил, нос уставил на него:
- Вы, извините, местный?
- Да нет, меня Митька-шмель сюда забросил. За ягодой.
Не любил Алешка врать. Да и к чему?
- Вертолетом значит, - по своему понял старший. : А мы археологи, копаем старину. Да, интереснейшие здесь места.
- Чего ж тут копать?- удивился Алешка.
- Все так думают. Но у меня есть теория, и подтверждение ее в этом кургане,- он длинным пальцем ткнул в сторону жилища Печальника.
Что-то он там еще бухтел, достал из кармана пуговицу с кафтана Печальника. Показывал, хвастался. Но на него, малохольного , Алешка мало внимания обращал. Все на красавицу местную смотрел. Думал еще: штормовка эта, джинсы не идут ей. Унты больше, да кухлянку, бисером расшитую, заиграла бы по другому северная красота.
Познакомились, в общем, лагерь их, четыре палатки, да вездеход недалеко стояли. Вечером Алешка в палатке чай пил, анекдоты широкоплечего слушал. И не слышал ничего. Так, кивал.
5.
А потом смешалось все. Ни ночей, ни дней, только белое солнце, запах торопящейся цвести и плодоносить тундры, чириканье незнакомых птиц и постоянный гул гнуса фоном.
От гнуса, впрочем, Айгуль он избавил, провел ладонью по волосам, и , как бабка отшептала.
Да, Айгуль. В первый же вечер, когда сидели они недалеко от палаток на теплом пригорке, Алешка спросил про унты и кухлянку.
Айгуль смеялась так, что гнус затих, ненадолго правда.
- Ты думал я местная? Мы из казанского универа, экспедиция, профессор Вахрушев, слышал?
- Откуда?- пробормотал Алешка,- я больше по ягоде.
Да, после цветочки были, и до ягоды дело дошло. Кустики прямо за палатками начинались. На малину была ягода похожа, только жёлтая, словно солнца ей не хватило напиться.
Тело Айгуль под ладонями Алешки жило своей непостижимой жизнью. И тело это было было непривычно и странно для рук его. В сравнении со стешками и катеринками, было оно сухим, горячим, терпким, постоянно, и не плавно двигающимся, живущим отдельно от него, и на свой лад переживающее то, что должны они были переживать вместе.
И запах этот, степной, ковыльный, чистый, но тяжелый, сводил с ума.
- Морошка,- выговаривали ее, азиатский очерченные сочные губы:
- Морошка,- и ягода таяла между языком и нёбом, именем своим сливаясь со вкусом, с этими губами напротив, с небом застиранным.
Дошли они как-то до речки местной. Купаться не купались, вода ледяная все же. Загорали, растелешались на специально взятых в палатке, простынях, иногда лениво касаясь друг друга, плавясь под неверным, тающим теплом Арктики.
Снежный заряд был такой силы, так внезапно вдруг ударил по лежащим на берегу, что Алёшка даже не понял сначала куда делось солнце, и почему от холода аж губы свело, и словно бы инеем слепило. Скукоженая, покрытая гусиной кожей, Айгуль, кутаясь в простыню, влажную от снега, тряслась, прижимаясь к коченеющему Алёшке.
- Костер бы, - подумал он, - да не, не успеем, и не из чего. Самсон! Самсон Самоедский,- сами собой сложились в голове слова. А оказалось, что вслух произнес он их замерзшими твердыми губами.
6.
Каменные своды. Полумрак. Сухо. Самсон в домашних катанках. В нише на шкурах спит Айгуль. Дышит ровно. Правильно дышит.
- Пусть подремает девка, ты, Алеша, иди, погуляй, осмотрись, у меня делов еще...
Алешка, согревшийся, на ходу жуя кусок вяленой оленины, пошел каменными коридорами, кружил под курганом, без цели, без особой думки, так, время проводил. В один коридор только ходу ему не было. Попробовал - словно кто ладонью в лоб назад толкнул. Видно там Самсон новые сущности ростил, выхаживал.
Ходил, бродил Алешка самсоновскими каменными коридорами. Спала в подземной клетушке теплая, руку протяни, Айгуль.
И почему шагая, не считая шагов, вспоминал он о Марьянке, давно мужней жене. Странно, сам же ведь как-то с Архипом под самогон, говорил, что баба, как колодезная вода с похмелья, никак алешкину жажду не успокоит. Девки - другое дело. Для того Алешка Буян и сотворен.
Печальник вышел навстречу прямо из стены. Удивительно, не засмеялся, весь острый был, на нерве.
- Профессор бульдозер подогнал. Курган мой срыть хочет.
- Давай бульдозер сломаем.
- Новый пригонит. Вот ты скажи, Алеша, мы ж не эти,- гневно пальцем ткнул в близкий потолок Самсон,- они плодятся как рыбы, как саранча степная. А мы? Раз в триста лет созревает сущность, и то не каждая. Да только- только начинает почки пущать, как тут профессор очкатый, раскопать, убить ее хочет. Нет. Нет. Не могу я, правда, Алешка, что мне делать, скажи?
- Да не знаю я. Ты ж Печальник, ты умный, а я так, по девкам. Слушай, а может суета ихняя от того, что умирают они, а мы живем и живем?
Печальник руку уже приподнял отмахнуться, мол не ко времени разговор, но ответил все же:
- Мы, нечистые, умереть не можем, но мы можем сущность потерять.
- Это как?
- Вот Гаврюшку слюнявого видел?
- Это который у Демидки домового в помощниках?
- Ну.
- И что?
- Он не всегда ж таким был. Бывший леший он. Хорошо с лесом справлялся, уважали его.
- Ну?
- Загну! Связался по пьяни с шаровой молнией, давай ее ногами буцать. Она возьми да и осерчай. Теперь ходит, слюни пущает. Вроде и жив, а сущности нет, пустой, как есть.
Помолчав, Печальник задрал вдруг голову к потолку:
- Нет, я его обращу.
- С ума сошел? Шум будет.
- Не будет. Я ненадолго. Пусть хоть пару месяцев в нашей шкуре побудет. Не одобряешь?
- Ты хозяин здесь. Тебе виднее.
7.
Алешка задремал маленько. Но длинно поспать Самсон не дал:
- Там, это, вертолет летает, народ тундрой мотается, похоже Айгуль ищут. Надо бы ее наверх.
- А я?
- А тебя не ищут. Сиди здесь пока.
- Да я ж не про то, ищут- не ищут. Как я без Айгуль?
- Алеша, ты хоть мне душу не мути. Первая девка у тебя? Сущность твоя такая. Леший он по лесу, а Буян по девкам. Помоги лучше,- у Печальника глаз дергался.
- Чем помочь-то?
- Трактор поломай, а я пока с профессором...
Как сломать бульдозер Алешка не знал, конечно, он вообще в машинах не кумекал, ему что мотоцикл, что стиралка - одинаково. Но будьдозеристу глаза отвел, и попер трактор с лопатой мимо кургана, к недалекой речке, над которой вертолет кружил.
А когда под землю вернулся, Печальник не один уже был. Рядом стоял худенький домовой, с новой, только что вылезшей бородой и в золотых очках.
Печальник заржал во всю глотку:
- Всего и делов.
- Я буду на вас жаловаться,- тонким, смешным даже голосом сказал домовой-профессор,- Вот сейчас только порядок наведу. Где тут у вас печь? Скотину держите? И кашки мне. Сладкой.
- Эк его сущность домового одолела,- подумал Алешка.
Ну профессор то ладно, что с Айгуль делать? Не хотел он от нее отрываться. И , понятно, что не первый раз так, прав Печальник, всегда так, по живому с каждой. Но от того не легче.
Самсон нашёл в своем хозяйстве старый закопченный котелок, заварил быстрой овсянки в плошке, и профессор больше не отсвечивал, занимался своим делом. Кашки заметно убыло, а котелок с одного боку аж заблестел.
- Алеша, ты иди куда- нибудь, не крутись тут, я сейчас твою буду под солнце отправлять.
- Проститься бы.
- Простись, но будить ее не буду..
- А потом как?
- Не вспомнит она тебя. Так, сон, морок.
Наклонился Алешка над спящей, поцеловал сонные, сладкие губы и, втихую пуговку от штормовки оторвал, в карман сунул.
- Забирай,- Печальнику сказал, а сам пошел коридором.
" Поел земляники", - думал Буян, жалея себя. Но потом остановился, прислонился к стене каменной, и сам же себя обозвал нехорошо.
" Поел ведь, поел ягоды. "
И внутри чувствовал он сладость медвяную, который на целый год хватит. Достал из кармана кружок пуговичный, и увидел Айгуль, веселую, смеющуюся над ним, бестолковым. Сжал Алешка зубы, чтоб не застонать. Негоже Буяну. Выдохнул. Крикнул:
- Самсон.
- Эге, чего ты?
- Отправил?
- Отправил. И профессор обживается. За кашку он горы свернет, ну не в том смысле, как давеча, конечно...
Печальник опять хохотал, разевая дремучую пасть. Глянул протяжно на Алешку, вздохнул:
- Ты как?
- Наелся я ягоды, Самсон Самоедский. Где- то рядом она, чую. Тяжко мне здесь.
- Ничего, Буян, ничего. Сейчас спроворим.
И очутился Алешка у своего Печальника Кузьмы, под старым кладбищем. " Из одной веселухи, да в новую",- про себя пошутил он.
С Кузьмой недолго и посидели. По маленькой выпили, да побег он в инкубатор свой. Какая-то сущность вылуплялась.
Теперь только, после Севера, после того, что у Кузьмы на грудь принял, понял Алешка за что их печальниками прозвали. Раньше думал за смех этот ниоткуда и ни к месту. А теперь - дошло. О каждой новой сущности печалуются они. Каждую новую душу нечистую пустуют.
Кузьма вернулся, довольный. Еще по одной налил, сала подрезал.
- Че, и не спросишь, кто?
- А кто?
- Буян. Буян вылупился. Рад?
- Ага. Рад.
"Жить ему и мучиться",- подумал Алешка, закусывая розовым салом.
И, засыпая уже, головой почти касаясь стола, вверх поднял руку с оттопыреным указательным, и серьезно очень Кузьме пообещал:
- А на Север я больше никогда. Ни за что на Север.
С тем и уснул. Снилась ему синяя девка- кентавр и пахло от нее морошкой, ковылем и тусклым негреющим солнцем.
Странно пахло.