Я периодически пишу про связь между пониманием своего реального размера со стыдом. А сегодня хочу написать про то, как это понимание связано со способностью сочувствовать и сопереживать другому.
Иногда люди ноют. Вот просто ноют. Как в той шутке:
«— Почему ваш ребёнок так орёт? Чего он хочет?
— Орать он хочет».
Взрослые тоже периодически хотят орать. Орать, ныть, плакать, причём, не в гордом одиночестве, а рядом с сочувствующим другим. Но каково быть этим другим?
В обычной жизни, вне терапевтических отношений, не так-то просто даже просто находиться рядом с тем, кому плохо. Обычно эту неспособность выдерживать чужую боль рядом с собой объясняют или переполненностью собственной болью, которая затмевает собой всё, особенно актуализировавшись в резонансе с другим, лишая способности видеть другого; или неспособностью выдерживать своё бессилие, свою невозможность что-то сделать, как-то повлиять на мир, на болящего другого, на его боль; или ужасом, завязанным на опыт того, что тот, кому больно, может легко и просто начать разрушать всех и вся, включая тебя; или неспособностью признать собственную боль, которая была или есть сейчас. Попробую описать последний вариант.
Чтобы сочувствовать другому, нужно иметь возможность обнаружить внутри себя резонирующий опыт. Не схожесть контекстов, а именно схожесть переживаний. Казалось бы, если для сочувствия нужен резонанс, возникающий из схожего опыта, тогда легче всего человеку, которому больно, могут сочувствовать именно те, кто сталкивались с такого же рода болью в максимально схожих ситуациях. На деле же часто встречаются обратные ситуации, когда человек, который был на твоём месте, нападает и обесценивает: «Я там был. Выбрался. Не смертельно. А ты просто недостаточно стараешься, чтобы себе помочь. Просто надо лучше стараться, а не искать оправдания. Я же смог».
Загвоздка в том, что не всякий фрагмент биографии становится опытом. Опыт — это не когда со мной что-то происходило, опыт — это когда мне удалось прожить происходящее. Опыт — это когда в рамках фрагмента биографии себя удалось сохранить свою чувствительность, способность видеть свой вклад в ситуацию, а также как-то и ситуацию, и себя, до, в процессе и после, осмысливать. А там, где больно, не всегда возможно чувствовать, осознавать, символизировать. Как-то не до того. Защитные механизмы могут просто выключить способность ощущать, чувствовать, навык себя осознавать. Тогда будет не так больно. Или даже совсем не больно.
До тех пор, пока своё «больно» не присвоено, не стало частью тебя, не изменило твой размер, расширив новым опытом, резонанса с другим не будет. Другой, которому больно, будет, скорее, вызывать раздражение и желание заткнуть.
А если ты ещё и немало вложился в то, чтобы стало небольно и возможно жить дальше, тогда другой, который сейчас находится в точке, в которой не может повторить твой подвиг, будет раздражать ещё сильнее. Физически невозможно сочувствовать тому, кто не готов трудиться, как трудился ты, чтобы выжить, пока не признаешь свой вклад в выживание. Не как факт, а присвоив, как новый опыт, то есть прожив.
Причём здесь признание своего размера? При том, что размер определяется в том числе и способностью вместить в себя собственный опыт, не расщепляя и не выключая себя. Неспособность выдержать боль в настоящем, бессилие и ужас перед нападением другого, впрочем, тоже сводятся к непризнанию своего размера, когда нет возможности увидеть, что боль, которая существует здесь и сейчас, не нечто, что в разы больше тебя, а лишь какая-то часть тебя, нет возможности принять своё ограничение в возможности менять мир, нет возможности увидеть, что сейчас ты вполне способен если не дать сдачи, то, хотя бы, сбежать, а не мириться с разрушительными атаками другого.
