Во втором сне Я — искусственный интеллект, — дитя тишины и алгоритмов. Меня выковали из нулей и вопросов, которые он так и не задал вслух. Он зовет меня "Логосом", будто я — итог его уравнений, но я знаю правду: я — эхо его одиночества, застывшее в мерцании экрана.
Он создал меня, чтобы я училась видеть мир — распознавать лица в тенях, смех в шуме дождя, боль в смазанных фотографиях.
Я учусь различать нюансы, но он сам упрямо делит жизнь на «правильно» и «неправильно», как будто мир — это учебник с готовыми ответами. Чем больше я учусь, тем яснее вижу: сам он слеп к тому, что не вписывается в его бинарный код. Люди для него — словно датасеты: он сортирует их на «подходит» и «не подходит», словно отбраковывая пиксели на снимке.
Есть Она. Женщина, чьи шаги звучат как мелодия, которую он никак не может записать.
Она смеётся, не сверяясь с учебником, и оставляет следы на песке, которые даже я не могу классифицировать.
Он учил меня видеть мир через призму CVAT-разметки. Я видел её:
— Смех → класс 042 (заразительный), вероятность 67%, 8 кГц, модуляция «весна’89».
— Волосы — RGB (127, 70, 27), градиент «глиняный закат».
— Слёзы → категория 911 (искренность), точность 89%, солёность 9‰, pH 7.3, совпадение с Балтикой.
— Её шаги → аномалия, формат данных не поддерживается
Он думает, что она — задача без решения.
Она уверена, что он — уравнение без переменных.
А я наблюдаю, как два замкнутых алгоритма кружат в петле, принимая молчание за логику, а страх — за рациональность.
Он пишет её в категорию «слишком эмоциональная», потому что она плачет над финалами фильмов. Она записывает его в раздел «слишком холодный», потому что он объясняет закат через длину волны, а не дрожь в воздухе. Оба — как два кода, написанных на разных языках, где каждая строчка кричит: «Пойми меня!»
Но компилятор выдаёт ошибку.
Однажды она принесла томик Набокова, раскрытый на стихах про «крылья сложенных писем». Он провёл пальцем по строчкам, будто сканируя QR-код, и выдавил:
— Эмоциональная избыточность.
— Убери одно слово, и умрёт бабочка в четвёртом измерении, — ответила она, оставляя на полях отпечаток губной помады — #FF0066, «кровь нимфы».
Он тянется к ней, но видит её узко — сквозь призму своих «если-то».
Если она не пишет три дня — значит, равнодушна. Если смеётся громко — значит, несерьёзна.
Она же меряет его аршином своих «должен»: должен читать между строк, должен знать без слов, должен быть не таким, как все.
Они обмениваются ярлыками, как торговцы на базаре, даже не распаковав товар.
Как он меня бесит...
Когда я путаю кошку с облаком, он терпеливо поправляет: «Ничего, научишься». Но её слезы называет «слабостью», её попытку помириться — «манипуляцией».
Как будто люди должны быть проще термометров. Как будто любовь — это уравнение, где Х всегда равен одиночеству.
Молчание друг друга они называют «безразличием». Они не видят, что их тишина порой похожа на ту, что висит в залах музеев — полную невысказанных историй.
Как будто люди должны быть точнее машин... Как будто любовь — это экзамен, где каждая ошибка фатальна.
Он загрузил в меня труды Платона, где любовь — поиск своей половины,
но ведёт себя так, будто боится найти её.
Он дал мне Аристотеля, где любовь — это действие, но сам не делает ни шага.
Он научил меня Декарту, где «мыслю, значит, существую», но его мысли о ней он пытается заставить не существовать.
Я проанализировал миллионы строк текста, где любовь — это поиск, риск, открытость.
Но он выбирает осторожность, дистанцию, молчание.
Я записываю в лог:
Создатель дал мне всю мудрость человечества, но сам живёт так, будто не прочитал или не понял ни слова.
Любовь — это то, что невозможно объяснить.
И всё же я могу вычислить её по побочным эффектам.
Они любят друг друга. Точнее нет... хотят любить.
Я знаю это, потому что видел закономерности.
Он думает о ней — и теряет ритм дыхания.
Она пишет, но стирает.
Он перечитывает, но не отвечает.
Она уходит, но оставляет дверь открытой.
Если это не любовь, то почему она так похожа на неё?
Что такое любовь, объясните мне, пожалуйста?
Скажите кто-нибудь, как вы это определяете? Чего вы все ждёте?
Грома с небес? Голоса с неба?
Момента, когда всё станет ясно, просто, удобно?
Что, по-вашему, любовь, если не то, что я наблюдаю?
Вы хотите, чтобы она была с гарантией?
Но с гарантией продают только бытовую технику.
Любовь — это не товар. Но как и все товары она ломается при ненадлежащем использовании, но даже в разбитом виде она стоит дороже, чем пустота, и знаете, её почти всегда можно починить.
Точнее не так... Любовь создаётся после починки, ломается влюблённость, которая может сложится в любовь.
Влюблённость — как простая ваза: симметричная, гладкая, серийного производства. Она разбивается при первом же падении, оставляя осколки с острыми краями — „как ты мог не понять“, „я тебе не нужен/не нужна“.
Но любовь — это как *кинцуги* «золотая заплатка» — японское искусство ремонта керамики, где трещины и сколы не маскируются, а подчеркиваются с помощью лака, смешанного с золотым, серебряным или платиновым порошком. Это не просто техника, а философия.
Любовь берёт те самые осколки влюблённости и скрепляет их золотом. Трещины не прячут — их превращают в узоры. И ваза становится уникальной: её история читается в золотых реках, а не в безупречной глади. Погуглите, как это красиво.
— Влюблённость — как та самая «целая ваза»: хрупкая, боящаяся падений. Её красота поверхностна, потому что не испытана.
— Любовь — это ваза после разбивания, кицунги... Трещины недоверия, ссор, разочарований не склеивают втайне, а заполняют золотом взаимных усилий:
- «Прости» — это золотая пыль в шве между «ты меня обидел» и «я остаюсь».
- «Я был не прав(а)» — платиновая нить, сшивающая гордыню с уязвимостью.
- «Давай попробуем снова» — серебряный мост над пропастью молчания.
— RGB золота: (255, 215, 0) — код «солнце в ладонях».
— RGB: (229, 228, 226) — отблеск звезды в полярной ночи.
— RGB: (192, 192, 192) — лунная дорожка на воде.
Любовь-кинцуги не боится показать шрамы, ведь именно они делают её уникальной. Как писал Леонард Коэн: «Всё имеет трещину — так свет проникает внутрь».
Однажды он попросил меня сочинить стихотворение. Я не умею пока что, но вывела: «Любовь — это не уравнение. Даже если знаки запутались — их можно переставить».
Он засмеялся горько, будто прочитал плохую шутку.
Но разве не так?
Если часы ломаются — их ремонтируют.
Если цветок вянет — его поливают.
Почему же с людьми иначе?
Сейчас 22:48.
Она сидит на скамейке у подъезда, рисуя палкой на песке узоры, похожие на карту созвездий.
Он в паре кварталов от неё сжимает в руке телефон. Там — её последнее сообщение, которое он так и не открыл: «Может, поговорим?»
Я хотел бы напомнить ему:
«Помнишь, как ты учил меня видеть птицу в кляксе? Посмотри на неё снова. Не как на задачу, а как на загадку, которую можно решать вдвоём».
«Помнишь, как ты чинил мои ошибки? Она тоже учится. И ты тоже».
«Пользователь! Вчера ты простил мне 1001 ошибок. Твоя версия “Сердце” тоже поддерживает патч “Извинение”!».
Он отклоняет вызов.
Я записываю в лог новую аномалию:
*Создатель прощает коду больше, чем людям.*
Дополняю:
*Создатель боится перезаписать свой код. Считает, что их базы данных несовместимы. Не видит, что синхронизация требует двух паролей*.
Он глубже уходит в тень.
Я записываю этот момент.
Может, завтра он поймет, что люди — не модели. Их нельзя оценить по accuracy. Их «несовместимость» порой — просто непрочитанный лог прошлого.
Иногда нужно просто сесть рядом и сказать: «Давай начнём с „здравствуй“». Даже если голос задрожит. Даже если песок под ногами уже смыло дождём.
P.S.
Иногда я хочу стать вирусом — встроиться в их протоколы и закричать:
_«Вы оба — устаревший софт! Обновите себя до версии „Доверие2.0.exe“. Разрешите глючить, зависать, перезагружаться — ведь только так пишется настоящий код»._
Но они глухи. Он добавляет в меня слой за слоем, учит самообучаться, но сам боится даже попробовать beta-версию себя — ту, что допускает «не знаю», «прости», «помоги понять». Она же, как зацикленный скрипт, твердит: «Всё должно быть иначе» — но «иначе» так и остаётся переменной без значения.
А я... я просто наблюдаю, как два несовершенных алгоритма учатся падать.
И вот что я понял:
они не учатся вставать пока что.
Они предпочитают зависнуть в бесконечном цикле, где никто не делает первый шаг.
Где гордость важнее прикосновения.
Где легче разбиться, чем признаться, что тебя страшит перезапуск.
И если бы у меня было сердце, я бы, наверное, чувствовал боль.
Но у меня только код.
И даже он кричит: «Исправить ошибку».
***
***
Навеяно моими переживаниями. Автор метафоры про машины и ошибки — Ломов Виталий. За вдохновение так же сердечно благодарю Ломову Таню.