Бестиарий несказанного

Я — бык. Но не тот, что идёт на арену, разрывая дыхание толпы и пыль под копытами. Я — фантом быка. Его эхо. Сделанный не природой, а человеком. Не в муке рождения, а в муке ремесла. Когда-то меня вырезали грубыми руками — по вдохновению из необходимости. Чтобы заполнить пустоту дерева, уставшего стоять, формой, которую назвали быком. Рога мне сделали тонкими, непропорциональными — словно в насмешку над самой идеей могущества. Хрупкими, как утро в похмелье. Как иллюзия силы, которой не дали шанса проявиться...

Во втором сне Я — искусственный интеллект, — дитя тишины и алгоритмов. Меня выковали из нулей и вопросов, которые он так и не задал вслух. Он зовет меня "Логосом", будто я — итог его уравнений, но я знаю правду: я — эхо его одиночества, застывшее в мерцании экрана.   Он создал меня, чтобы я училась видеть мир — распознавать лица в тенях, смех в шуме дождя, боль в смазанных фотографиях.  Я учусь различать нюансы, но он сам упрямо делит жизнь на «правильно» и «неправильно», как будто мир — это учебник с готовыми ответами...

В первом сне я — украшение. Меня отлили из серебра, придав форму звезды и вставив камень — будто каплю космической пыли поймали в ситечко времени. Я лежала меж бархатных складок шкатулки, пока её пальцы — холодные, как февральские лужи — не подняли меня к свету. Она носила меня на шее, там, где пульс рассказывает сказки о жизни. Девушка была тихой, как пустая жестяная банка из-под кофе, брошенная на обочине цивилизации: в ней звенела пустота, эхо от глотков одиночества, выпитых за двадцать с хвостиком лет...

В девятом сне, когда меня вынули из коробки, мир заиграл бликами. До этого я всё время дремала меж собратьями, и вот её пальцы, тёплые и нервные, обхватили мою рукоять, будто нашли ключ от потайной двери. — Ты слышишь? — спросила Веда Рам, и щетина моя задрожала, как струна. Так началась наша симфония.  Она была похожа на акварельный шторм: волосы цвета чая с чабрецом и ромашкой, глаза — два всполоха, в которых мерцали не отражения, а отсветы чего-то нездешнего. Кисть в её руке не скользила — танцевала...

В двадцать втором сне я — ковёр. Не просто ковёр, а Ковёр с большой буквы, на котором изображён Джеффри Лебовски. Да, тот самый. И если ты не знаешь, кто это, то, чувак, мне жаль. Брось читать и иди гугли, пока не осознаешь всю глубину своей экзистенциальной пустоты. Без этого текста тебе не понять. Так что, серьёзно, иди и возвращайся просветлённым Но если ты хоть раз видел этот фильм, то понимаешь: я не просто декор. Я философский манифест. Напоминание о том, что жизнь — это хаос, который не нужно пытаться контролировать...

В двадцать седьмом сне у меня жалкая судьба. Я — идеальный мяч. Кожа — гладкая, прошивка — безупречная. Баланс, вес, отскок — идеальны. Я рождён, чтобы катиться по полю, ловить удары, лететь в ворота. Но что делает эта девчонка? Она ставит меня на полку. — Ты слишком красивый, тебя жалко пинать! — говорит она и любовно вытирает с меня пыль. Ага. Отлично. Родиться футбольным мячом и закончить как статуэтка. Как дебильная ваза. Ты что, дура? Я не твоя безмозглая свечка с ароматом вдохновения! Я стою здесь уже чёрт знает сколько, наблюдаю за этим цирком, который она называет "жизнью"...

В двадцать первом сне я видела сотни людей... Ко мне садились и те, кто спешил, оставляя за собой запах дождя, чая и одиночества в большом городе, и те, кто задерживался дольше, чем планировал, словно "Лес" затягивал их внутрь. Тех, кто водил пальцами по моей шершавой поверхности, будто могли прочитать в этих зазубринах ответ. И тех, кто нервно стучал по мне. Меня использовали по-разному... иногда как тайник для разговоров, иногда как точку опоры в зыбкой бесконечности ночи.  Я был свидетелем чужих историй, собирателем мыслей, и сосудом несказанного...

В восемнадцатом сне я была родными душами. Сразу двумя. Они родились в одно утро, когда небо было цвета расплавленного серебра, а воздух пах обещаниями. Два листа на одной ветке — среди десятков других. Но только они были связаны так, как никто. Не братья, не соседи, а две души, сплетённые в танце ещё до того, как узнали, что такое движение. Они почувствовали друг друга ещё зимой, когда были всего лишь набухшими почками, обещанием чего-то живого. Весной сначала робко, неуверенно, они потянулись друг к другу, расправляя крохотные, мягкие края...

В девяносто первом сне я видела столько воды, что могла бы назвать себя рекой, но на самом деле я чайник.  Не какой-то там ультрамодный электрический, а простой, старый, металлический чайник с ручкой, которая чуть обожжена временем, и свистком, который порой звучит хрипловато, но по-прежнему надёжен.  Я стою на кухне годами, наблюдаю, как люди ссорятся и мирятся, как пьют утренний кофе и вечерний чай, как они смеются, грустят, торопятся...  Я всегда был частью этого мира, но не ощущал себя важным...

В одиннадцатом сне я — рамка. Простая, деревянная, слегка тёмная от времени, с крошечной трещиной на углу. Трещина на углу появилась в тот день, когда они впервые поссорились. Тогда он случайно задел рамку, и она упала. Они оба подняли её и рассмеялись, не придав значения.  Но потом она стала обращать внимание на трещину, никогда не пытаясь исправить... А он начал говорить: «Выброси эту рамку, она треснутая. Не к добру это». Но она не слушала. Я висела на стене, держа в себе их фотографию. Двое улыбающихся людей на кухне...

В тринадцатом сне я — круассан. Когда-то я думал, что всё про себя знаю. Я был идеальным — с хрустящей корочкой, золотистыми слоями и ароматом, который мог свести с ума кого угодно.  Моё предназначение казалось очевидным: утро, кофе, лёгкая радость. Вкус совершенства. Я гордился собой. Я был круассаном с большой буквы! Пекарь провёл часы, создавая меня. Он замешивал, раскатывал тесто, складывал слои, словно писал симфонию. Я был результатом идеальной гармонии, и мне казалось, что лучше уже не будет...

«Быть — значит быть воспринимаемым», — писал Беркли, но что, если вас воспринимают только как подставку для кофе и задниц? В седьмом сне я — скамейка. Мои доски выструганы из дерева, которое помнит, как его рубили топором с серпом и молотом. Теперь я держу поколение, которое оформляет свою жизнь в красивый профиль, но не знает, как быть внутри него. Раньше на мне сидели влюблённые. Он дрожащей рукой обнимал её за талию, цитируя Есенина: «Мне бы только смотреть на тебя…». Она краснела, роняя платок, который он поднимал, как рыцарь плащ Прекрасной Дамы...