Гонтаро послушно шёл рядом. Хансити свернул в переулок и остановился на пустыре перед святилищем Инари.
— Слушай, Гонта. Ты правда не звонил в колокол?
— Правда, — беспечно ответил мальчишка.
— И кимоно у жены резчика тоже не крал?
Гонтаро отрицательно покачал головой.
— Не ты ли напугал содержанку, которая жила в этом переулке?
— Точно не я.
— У тебя есть братья, сёстры или близкие друзья?
— Особо близких друзей нет, но есть старший брат.
— Сколько ему лет? Где он сейчас?
Град усилился — находиться под открытым небом стало невозможно. Хансити взял Гонтаро за руку и повёл под карниз пустующего дома, где раньше жила Окита. Дверь была не заперта и сразу плавно открылась, когда сыщик её толкнул. Хансити прошёл в переднюю, где снимают обувь, смахнул платком пыль со ступеньки и сел.
— Ты тоже не стой. Скажи мне, твой брат живёт дома?
— Ему семнадцать, он учится и живёт в мастерской, в которой делают гэта.
Мастерская, как рассказал Гонтаро, находилась в пяти-шести кварталах оттуда. Потом добавил, что когда отец умер, мать сразу сбежала из дома, оставив сыновей сиротами. При этих словах голос проказливого мальчишки погрустнел. Хансити стало его жаль.
— Значит, вы одни друг у друга. Брат о тебе заботится?
— Угу. В его выходной мы вместе ходим в храм Энма, и он покупает мне разные вкусности, — горделиво ответил Гонтаро.
— Хороший брат. Повезло тебе, — сказал сыщик. Затем, пристально и строго глядя на Гонтаро, спросил уже совсем другим тоном:
— Если я посажу его в тюрьму, что делать будешь?
Мальчишка разревелся:
— Пожалуйста, не надо!
— За плохие поступки сажают в тюрьму. Само собой разумеется.
— Я ничего плохого не делал, а меня всё равно в тюрьму бросили! Было так обидно!
— Обидно, а дальше? Что ты сделал дальше? Ну же, отвечай без увёрток. Не вынуждай применять дзиттэ (1). Ты от обиды о чём-то попросил брата. Признавайся.
— Я не просил! Он огорчился, сказал, что со мной ужасно обошлись. Как они могли со мной так жестоко поступить? Я же ни в чём не виноват!
— Как ни в чём? Ты обычно скверно себя ведёшь. Ты разве не собирался красть хурму? — упрекнул мальчишку Хансити.
— Я просто ребёнок, что поделать! Поругали бы меня и всё. Я терплю, когда учитель меня бьёт, но эти люди в дзисинбане поколотили меня палками, да ещё связали! Брат сказал, что связывать кого-то — дело нешуточное, разве можно так с невиновным человеком? — в дрожащем голосе Гонтаро слышались слёзы. — Так и быть, я вам всё расскажу. Брат очень огорчился и пообещал за меня отплатить. Той балаболке из табачной лавки, которая донесла, что я перелезал через забор. И полоумному деду из дзисинбана, который меня поколотил и связал. Брат сказал, что они получат по заслугам, и подстерёг их.
— Значит, это твой брат сыграл злую шутку с дочерью табачника, Сахэем из дзисинбана и женой сторожа?
— Пожалуйста, не наказывайте его! — закричал Гонтаро и снова разревелся. — Брат не плохой, он только хотел за меня заступиться. Если схватите его, то меня тоже хватайте! Брат обо мне всегда заботился, лучше я вместо него в тюрьму пойду! Пожалуйста, господин. Простите моего брата, заберите меня!
Мальчишка прижался своим маленьким телом к Хансити и плакал, цепляясь за него. Сыщик был глубоко тронут. В глубине души этого ребёнка, который прослыл озорным и зловредным, пряталась нежная, искренняя доброта.
— Хорошо-хорошо, я его прощу, — мягко сказал Хансити. — Этот разговор останется в тайне, никто не узнает. Взамен ты согласишься сделать то, я велю?
Сыщику даже не нужно было спрашивать. Гонтаро клятвенно пообещал, что выполнит любое указание. Хансити что-то прошептал ему на ухо, мальчишка кивнул и тут же выскользнул из дома.
Град прекратился, но облака нависали всё ниже, холодной тенью покрывая землю. Хотя стоял день, во всех домах было совершенно тихо. Не было даже собак, которые обычно рылись в мусорных кучах. Потихоньку выйдя из бывшего дома Окиты, Гонтаро крадучись подошёл к святилищу Инари и вынул из рукавов пять-шесть мандаринов, которые поймал на празднике. Мальчишка осторожно перебросил мандарины через решётчатую дверь, а сам распростёрся на земле лицом вниз. И затаил дыхание.
Хансити какое-то время ждал в пустом доме, но Гонтаро всё не возвращался. Вскоре сыщик потерял терпение и незаметно вышел наружу.
— Эй, Гонта. Заметил что-нибудь? — вполголоса спросил Хансити.
Мальчишка приподнял голову и отрицательно покачал ей из стороны в сторону. Сыщик был раздосадован.
Снова с шумом посыпалась снежная крупа. Хансити торопливо накинул на голову платок. Смотреть без жалости на Гонтаро, послушно лежащего ничком под ударами града, было невозможно — сыщик кивком велел ему встать. Мальчишка тихо поднялся, и они вместе пошли к бывшему дому Окиты.
— Из святилища доносились какие-нибудь звуки? Может, стук или шорох? — опять спросил Хансити.
— У-у. Ни стука, ни шороха. Похоже, нету там никого, — разочарованно прошептал мальчишка.
Они зашли в пустой дом.
— У тебя ещё остались мандарины?
Гонтаро вытащил из рукава три мандарина. Хансити взял их и, стараясь не шуметь, плавно отодвинул сёдзи позади себя. За ними был коридор размером в два татами, к которому сбоку примыкала комната для служанки примерно на три татами. Хансити прополз до конца коридора, отодвинул перегородку и обнаружил чистенькую комнату на шесть татами, но даже в полумраке бросалось в глаза, что рама и бумага сёдзи, которые вели на веранду, страшно повреждены. Рама и там и тут треснута, бумага разорвана, словно её пытались содрать. Хансити закатил два мандарина на середину комнаты. Потом бросил последний мандарин в комнату служанки, вернулся ко входу, затворил сёдзи и снова сел на ступеньку.
— Веди себя тихо, — предупредил он Гонтаро.
Они притаились и принялись ждать. Шум града снаружи снова затих. В доме не слышалось никаких звуков, и Гонтаро скоро заскучал.
— Нету тут никого...
— Я же сказал — тихо...
В этот самый миг из дальней части дома донёсся слабый шорох. Мальчишка и сыщик переглянулись. Кажется, кто-то пробрался через дыру в сёдзи и вполз в комнату. Звук, похожий на шаги кошки, тихо царапающей когтями по татами, становился всё ближе. Прислушавшись, сыщик уловил, как этот кто-то с чавканьем жуёт мандарины, которые бросил Хансити.
— Чёрт возьми!
Хансити усмехнулся и подмигнул Гонтаро. Оба, подхватив в руки обувь, одновременно отодвинули сёдзи. Затем выбили ногой перегородку и ворвались в комнату на шесть татами, где в тусклом свете притаилось чудище. Оно издало странный крик, рвануло через сёдзи и уже выбежало на веранду, но тут Хансити догнал его и стал бить сандалией по голове. Гонтаро не отставал и тоже принялся лупить чудище. Оно, казалось, обезумело, обнажило белые клыки и бросилось на Гонтаро. Не тут-то было: проказливый мальчишка привык давать сдачи и, несмотря на опасность, смело сцепился со страшным противником. Тот взревел истошным голосом.
— Держись, Гонта! — крикнул Хансити, сдёрнул с головы платок, набросил сзади на шею врага и потянул. От удушья существо захрипело, засучило ногами, беспорядочно замахало руками, но тут Гонтаро наконец-то прижал его к полу. Смекалистый мальчишка развязал свой пояс, быстро обвил вокруг противника и крепко завязал. Хансити раздвинул ставни — в комнату полился слабый свет угасающего дня.
— Чёрт возьми! Как я и думал!
Чудище, которое пленил Гонтаро, оказалось огромной обезьяной. На память о драке у мальчишки осталась пара-тройка шрамов от когтей на щеках, ногах и руках. "Не так уж и больно", — горделиво разглядывал Гонтаро свою добычу. Обезьяна, жива-живёхонька, сверлила его свирепым взглядом.
— Если бы это был кто-нибудь вроде Миямото Мусаси, получилась бы знаменитая пьеса или повесть, называлась бы "Усмирение павиана", — рассмеялся старик Хансити. — Когда обезьяну притащили в дзисинбан, посмотреть на неё сбежался весь квартал. Как я догадался про обезьяну? Когда я поднимался, чтобы осмотреть колокол, то заметил множество следов от когтей на пожарной лестнице. На кошачьи было не похоже. Тут-то мне вдруг пришло на ум, что это проделки обезьяны. Наброситься на зонтик Окиты, украсть красное кимоно с бельевой верёвки — вполне в духе этого животного. Потом я задумался, где она может прятаться, и предположил, что в святилище Инари. Но немного ошибся. Вероятно, поначалу она всё-таки скрывалась в дальней части святилища, воровала и ела приношения, а потом понемногу осмелела и начала вытворять всякие шалости. Вскоре Окита уехала, обезьяна перебралась в пустой дом и опять принялась проказничать. Больше всех досталось бедняге Гонтаро — он жестоко поплатился за свои обычные проделки. Но про его брата никто, кроме меня, не узнал. Соседи решили, что виной всему обезьяна, на том и успокоились. А Гонтаро, после того как ей поймал, стал в квартале всеобщим любимцем. В конце-концов из него получился замечательный мастер".
— Откуда взялась обезьяна? — спросил я.
— А это забавно! Она была частью представления с обезьянами, которое давали в Рёгоку. Ей как-то удалось сбежать, потом она карабкалась по крышам, пролезала под верандами в домах, пока не оказалась в злосчастном квартале, где и вызвала большой переполох. Позже я выяснил, что в пьесах она исполняла женские роли и даже играла зеленщицу Осити (2). Ну разве не смешно? На сцене ей надо было забраться на пожарную каланчу и со всей силы ударить в колокол. Она и проделывала то же самое: взбегала по пожарной лестнице, долбила в колокол и удирала. Какое представление устроила! Ах-ха-ха! Я за свою службу много кого изловил, но задержать обезьяну? Вот потеха была!
— Что с ней стало? — с любопытством спросил я.
— Её хозяин в наказание заплатил тысячу мелких монет, а саму обезьяну за то, что наделала шуму в квартале, посадили в лодку у моста Эйтай и отправили в ссылку на остров Хатидзё. Может, на воле ей было лучше, чем в тесном балагане. Животное есть животное, так что местные власти не стали держать её взаперти и отпустили на свободу.
Обезьяна, сосланная на далёкий остров! Услышав такую диковинную историю, я подумал, что сегодня, как и всегда, не зря навестил старика Хансити.
Перевод с японского Надежды Корнетовой
Примечания.
1. Дзиттэ — японское холодное оружие в виде железного стержня с крюком. Крюком захватывали меч противника. Дзиттэ использовали ниндзя и полиция в эпоху Эдо.
2. Осити — дочь зеленщика Таробея, жила в районе Хонго в начале эпохи Эдо. Она влюбилась в послушника храма. В храме произошёл пожар, который её возлюбленный не пережил. На годовщину пожара Осити пробралась внутрь храма, чтобы его поджечь, но её задержали и впоследствии казнили. Эта история легла в основу многих пьес.