Карты летели на зеленое сукно одна за другой. В роскошном особняке на Миллионной улице пахло французскими духами и винным перегаром. Григорий Потемкин, возвышаясь над столом как медведь над пчелиным ульем, небрежно бросил червонный туз и короля.
– Ваша ставка, князь? – спросил побледневший вельможа напротив.
– Пятьсот душ крепостных и поместье в Смоленской губернии, – усмехнулся Потемкин, поправляя расшитый золотом камзол. – Или струсите?
Вельможа трясущимися руками полез за кошельком. Он еще не знал, что проиграет не только деньги и имение. Через месяц его молоденькая жена станет очередной пассией всесильного фаворита императрицы. Впрочем, до этих высот нашему герою еще предстояло добраться.
*****
Григорий Александрович начинал свою взрослую жизнь как типичный провинциальный дворянчик из смоленской глубинки. Правда, с амбициями и хитростью матерого царедворца. В Московском университете он умудрился за три года получить сначала золотую медаль, а потом волчий билет за "неспособность к наукам и леность безмерную". Академические премудрости наводили на него такую тоску, что даже профессора махнули рукой.
Зато карьеру он просчитал как по нотам. Когда в 1762 году, когда гвардия свергала Петра III, Потемкин оказался в нужное время в нужном месте. Не в первых рядах заговорщиков, но и не в последних. Достаточно близко, чтобы разглядеть главный приз – молодую императрицу верхом на белом коне, в мундире Преображенского полка.
Большая игра
Путь в императорскую спальню Потемкин продумал и осуществил как по нотам. Для начала добился права писать государыне письма – целая армия придворных льстецов и шпионов работала над тем, чтобы каждое послание попало в цель. Екатерина, только что пережившая разрыв с красавцем Орловым, искала не просто нового фаворита, а человека, способного разделить бремя власти.
А Григорий Александрович, несмотря на репутацию беспутного кутилы, умел быть обаятельным. В письмах рассуждал о Вольтере и Дидро, между делом вставлял тонкие комплименты и намеки на "сердечное томление". Придворные дамы, купленные щедрыми подарками, нашептывали императрице о "бедном офицере, который сохнет от любви".
– Матушка, – щебетала камер-юнгфрау Перекусихина, – да он же места себе не находит. Намедни в церкви так на ваш портрет смотрел, что свечку уронил и чуть пожар не устроил.
Екатерина засмеялась, но историю запоминала. А Потемкин тем временем вел настоящую войну с придворной партией Орловых. Пятеро братьев-богатырей, любимцы гвардии, считали трон своей вотчиной. Григорий Орлов, бывший фаворит, все еще надеялся жениться на императрице.
– Вы что же думаете, мне разве такое дозволено? – возмущалась Екатерина. – Вот Елизавета Петровна могла себе позволить брак с певчим Разумовским, но она ведь дочь Петра Великого. А я кто? Принцесса из Цербста, мне положение блюсти надо!
Орловы затаили злобу. Но Потемкин уже успел создать при дворе собственную "партию". Десятки мелких чиновников, военных и царедворцев готовы были целовать ему руки, он умел очаровывать не только женщин, но и мужчин.
И вот однажды вечером та же Перекусихина провела его потайными коридорами Зимнего дворца. Он шел, благоухая лучшим кельнским одеколоном, мысленно повторяя заготовленные остроты. Это была не любовь, а настоящая военная операция, где на кону стояла вся его судьба.
И она подкинула Григорию Александровичу сюрприз. За дверью его ждала не чопорная немка-императрица, а живая, остроумная женщина с острым умом и удивительным чувством юмора. Потемкин влюбился, как мальчишка, и это было его единственной ошибкой в безупречно просчитанной игре.
Через полгода весь двор шептался о тайном венчании. Доказательств не было, но появились новые знаки отличия. Чины и ордена сыпались на Потемкина как из рога изобилия. А вскоре он получил право входить в покои императрицы без доклада. Теперь любой вельможа, желавший решить важный вопрос, полз к нему на брюхе.
– Помилуйте, ваша светлость! – скулили просители. – Только словечко замолвите!
А он только усмехался. Большая игра только начиналась.
Строительство империи
Теперь, когда в руках оказалась безграничная власть, Потемкин развернулся на полную катушку. То, что другим казалось безумием, он превращал в блестящие победы. Крым? Взять без единого выстрела – дело техники. Достаточно было подкупить нужных татарских мурз, напоить ханских советников и пообещать всем золотые горы.
– Зачем нам война? – рассуждал светлейший князь. – Пусть лучше они сами к нам придут. А мы их, голубчиков, приголубим.
Дело было сделано. Последний крымский хан Шахин-Гирей так увлекся европейскими новшествами, что собственный народ его возненавидел. А когда начался бунт, сам прискакал просить защиты у русской императрицы. Вот так полуостров и отошел к России за смешные по имперским меркам деньги и без капли крови.
Но Крым был только началом. Потемкин задумал построить целую новую империю на юге. Где раньше были пустые степи да развалины турецких крепостей, теперь вырастали города. Херсон, Николаев, Севастополь – светлейший князь лепил их, как ребенок песочные замки, только размах был имперский.
– Матушка, – докладывал он императрице, – да тут рай земной будет. В Херсоне корабли строим, в Николаеве верфи заложили, а в Севастополе такой флот встанет, турки от одного вида в штаны наложат.
Злые языки шипели про "потемкинские деревни", мол, показуха одна, картонные декорации. Но попробовали бы они сами построить "декорации", которые до сих пор стоят! А ведь условия были, врагу не пожелаешь. Степная жара, отсутствие дорог, эпидемии, нехватка строительных материалов и рабочих рук.
Зато методы у Потемкина были, скажем так, своеобразные. Провинившегося архитектора он мог запросто отправить строить дорогу в кандалах. А особо талантливого инженера осыпать золотом и подарить деревню с крепостными. За результат готов был глотку перегрызть, но и наградить умел по-царски.
Новороссия (так назвали эти земли) расцветала, как диковинный цветок в пустыне. Виноградники, шелковичные плантации, порты, полные заморских кораблей. А по степи маршировали полки, названия которых приводили в трепет всю Европу – "Екатеринославские гренадеры", "Херсонские пикинеры", "Таврические егеря".
Даже евреев, которых в России недолюбливали, Потемкин сумел приспособить к делу. Пригласил богатых купцов из Польши, дал им льготы и привилегии, и торговля в новых городах закипела. А заодно и разведка работала отлично – еврейские торговцы приносили самые свежие новости из Турции и Европы.
– Голубчик, – говорила Екатерина, читая его отчеты, – да ты у меня чудотворец. Только смотри, не надорвись.
А он только посмеивался в ответ. Горы сворачивать – это была его стихия.
Последняя партия
Всесильный фаворит даже не заметил, как подкралась беда. В покоях императрицы появился новый любимчик – Платон Зубов, молоденький гвардеец с кукольным личиком и замашками капризного ребенка. Поначалу Потемкин только посмеивался, вспоминая собственную молодость. Мало ли их было, этих "случайных" фаворитов? Приходят и уходят, а он остается.
Но Зубов оказался не так прост. За смазливой мордашкой скрывался хваткий карьерист, быстро смекнувший, что к чему. Начал потихоньку он пробираться к рычагам власти, расставлять своих людей на ключевые посты. А между делом науськивал императрицу против старого фаворита.
– Матушка, – шептал он по ночам, – а знаете ли вы, сколько денег ваш светлейший на свои причуды тратит? В одном Крыму миллионы просадил, а толку? Сады сажает, дворцы строит, а простой народ голодает!
Екатерина хмурилась, но молчала. А придворные, почуяв новый ветер перемен, уже спешили перебежать на сторону восходящей звезды. Вчерашние льстецы теперь обходили Потемкина за версту.
– Что, крысы с корабля побежали? – хохотал светлейший князь, глядя на опустевшие приемные. – Ну-ну, бегите. Только помните, что мой корабль не тонет!
В ответ на интриги Зубова он задумал устроить праздник, какого Петербург еще не видел. Три месяца лучшие архитекторы и декораторы Европы готовили его Таврический дворец. Фонтаны с шампанским, живые тропические бабочки, механические соловьи, поющие арии из итальянских опер. Императрица должна была понять, кто действительно достоин ее благосклонности.
На балу Екатерина улыбалась, хвалила устроителя, но ушла раньше времени, опираясь на руку молодого Зубова. А Потемкин стоял у окна и смотрел, как в весенних сумерках тают огни её кареты. Впервые в жизни он почувствовал себя стариком.
Проигранная ставка
Весной 1791 года светлейший князь покинул Петербург. Официально – чтобы вести мирные переговоры с турками в Яссах. На самом деле он просто бежал от придворной суеты, от шепотков за спиной, от торжествующей улыбки Зубова.
В Яссах Потемкин устроил собственный двор, затмевавший роскошью резиденции европейских монархов. Днем вел переговоры с турецкими пашами, ночью проигрывал в карты целые состояния. Врачи умоляли его соблюдать диету и лечиться от малярии. Он только отмахивался:
– Что толку беречься? Жизнь и так на излете. Подавайте устриц и венгерское!
А по ночам Григорий Александрович писал Екатерине длинные письма, полные язвительных намеков и плохо скрытой тоски. Она отвечала все реже и короче. Империя, которую они строили вместе тридцать лет, уплывала из его рук.
5 октября 1791 года князь внезапно засобирался в дорогу. Никто не понял причины спешки, ведь переговоры были в самом разгаре. Но он словно чувствовал приближение конца.
В степи, в сорока верстах от Ясс, Потемкину стало плохо. Его вынесли из кареты, положили на простую солдатскую епанчу. Племянница Александра Браницкая рыдала, уткнувшись в лакированный борт экипажа.
– Матушка... – прошептал светлейший князь и закрыл глаза.
В свои последние минуты он снова был молод, снова шел по коридорам Зимнего дворца навстречу своей судьбе. Только теперь понимал, что главную ставку в этой игре нужно делать не на власть или богатство. А на любовь, единственное, что нельзя подделать или купить.
До наших дней дошли разные портреты Потемкина – на парадных он предстает блистательным вельможей, увешанным орденами. Но современники запомнили его другим: крупный, часто небрежно одетый человек с пронзительным взглядом. Даже на пике славы он оставался самим собой – не желал носить парик, мог явиться во дворец в простом халате поверх мундира, а с посетителями говорил лежа на кушетке.
В одном из последних писем к императрице он писал:
"Позволь, голубушка, сказать последнее. Не дивись, что я беспокоюсь в деле любви нашей. Сверх безчетных благодеяний твоих ко мне, поместила ты меня у себя на сердце. Я хочу быть тут один преимущественно всем прежним, для того, что никто так тебя не любил..."
Так закончилась жизнь человека, который едва не стал императором. Но точно стал легендой.