(Осторожно, злые спойлеры!)
Большинство обсуждений «Малыша» братьев Стругацких вращаются вокруг поступка Майки. И, в принципе, это можно понять. Ведь именно Майка одним нажатием кнопки нарушила ход событий. Но достаточно ли определиться с её «виновностью», чтобы понять книгу?
На мой взгляд — нет. В предыдущей статье речь шла о том, что «Малыш» посвящён вопросу гуманизма — можно даже сказать, «межвидового» гуманизма, или «сверхгуманизма». Да, некоторые мои читатели с этим не согласны, но я предлагаю рассмотреть повесть именно с этих позиций.
Напомню вкратце: мы говорили о том, что в этой повести действуют три цивилизации, и все они кого-то спасают: люди — пантиан, Странники — ковчегиан, ковчегиане — Малыша. Налицо совпадение самых различных типов разума в одной точке, которую, с определённой долей условности, и можно назвать «гуманизмом», или этичностью.
Это русло всей истории. Рассматривать Майку в отрыве от него бессмысленно. Больше того — невозможно говорить о ней вне системы персонажей. Иначе мы будем до скончания времён изобретать версии одна изощрённее другой — и, к примеру, рассуждать на серьёзных щах, что Майка-де была влюблена в Комова, а когда тот её отверг, отомстила, сорвав контакт. Да, мне и такая «гипотеза» встречалась! Со всеми надлежащими обоснованиями, вроде того, что, судя по некоторым реакциям Комова, он и есть отец Тойво Глумова…
Однако в повести «Малыш» действуют четыре основных персонажа — за вычетом самого Малыша, разумеется. Четыре члена экипажа «ЭР-2» — одного из объектов, пытающихся «оживить» Ковчег, чтобы приуготовить его для прибытия пантиан. Вспомним, кто его составляет.
Два опытных космонавта: Вандерхузе и Комов, два молодых космонавта: Стас и Майка. Комов и Майка — ключевые стороны конфликта. Стас — рассказчик, от него мы ничего особенного не ждём. Да он особенно ничего и не делает. С него достаточно быть свидетелем событий, за которыми мы наблюдаем, затаив дыхание. Вандерхузе — слегка недотёпистый, но душевный добряк-командир, который в сюжете как будто выполняет роль чуть более активную, чем мебель.
Скажем, если бы Вандерхузе не было, а «ЭР-2» возглавлял Комов, который просто в определённый момент объявил бы о сворачивании «квартирьерских» работ ради контакта, сюжет, с виду, ничего не потерял бы. Иной раз создаётся ощущение, что Вандерхузе потребовался, исключительно чтобы Комову было к кому обращаться, помимо салаг.
На самом деле, достаточно посмотреть, как эти четверо проявляют себя в отношении «космического Маугли». Бросается в глаза, что четвёрка героев чётко делится на две пары: у одной преобладает рассудочное отношение к Малышу, у другой эмоциональное.
Для Комова Малыш — средство контакта. В разговоре с Горбовским он жёстко обозначает свою позицию:
«— Леонид Андреевич, — произнес Комов жестко. — Давайте говорить прямо. Давайте выскажем вслух то, о чем мы с вами сейчас думаем, и то, чего мы опасаемся больше всего. Я стремлюсь превратить Малыша в орудие Земли. Для этого я всеми доступными мне средствами и совершено беспощадно, если так можно выразиться, стремлюсь восстановить в нем человека».
«Жёстко», «беспощадно»… «превратить Малыша в орудие Земли»… образ Комова просто дышит агрессивной лексикой. Думаю, будучи неглупым человеком, он уже догадывается, что скажет Горбовский, и спешит предупредить удар: поздно, мол, процесс уже запущен, я добьюсь успеха любой ценой!
«Сознание Малыша принадлежит нам. Подсознание — им. Конфликт очень тяжелый и рискованный, я это прекрасно сознаю, но этот конфликт разрешим. <...> Я предвижу множество трудностей. Например, подсознательное отталкивание в принципе может превратиться у Малыша — после того, как мы раскроем ему истинное положение дел, — в сознательное стремление защитить от нас свой "дом", своих спасителей и воспитателей. Может быть, возникнут новые опасные напряжения. Но я уверен: мы сумеем убедить Малыша, что наши цивилизации — это равные партнеры со своими достоинствами и недостатками, и тогда он, как посредник между нами, сможет всю жизнь черпать и с той, и с другой стороны, не опасаясь ни за тех, ни за других. Он будет горд своим исключительным положением, жизнь его будет радостна и полна… — Комов помолчал. — Мы должны, мы обязаны рискнуть. Такого случая больше не будет никогда. Вот моя точка зрения, Леонид Андреевич».
Горбовский, кстати, нисколько не удивляется «агрессивной лексике» и боевому настрою Комова. Он тоже прекрасно знал, чего тот хочет и о чём будет говорить. Поэтому спокойно выражает общую точку зрения цивилизации Земли: риск должен иметь пределы. Да, Горбовский и сам был очарован перспективами, которые открывает наличие посредника между принципиально различными цивилизациями. Он не сомневается в профессионализме Комова. Однако видит, что обитатели Ковчега не пойдут на контакт.
С закрытостью «ковчегиан» Комов спорит. Примечательно, что, говоря о закрытости цивилизации, оба они пользуются наработанной терминологией — подразумевается, что у человечества уже имеется опыт, позволяющий классифицировать такую цивилизацию и более-менее уверенно предугадывать её реакции. Тогда Горбовский приводит второй аргумент: рассказывает о боевом спутнике Странников, который свидетельствует, что для ковчегиан контакт крайне нежелателен. Правда, сам же указывает:
«При прочих равных условиях мы, невзирая даже на мнение Странников, могли бы позволить себе очень осторожные, очень постепенные попытки развернуть этих свернувшихся аборигенов. В худшем случае наш опыт обогатился бы еще одним отрицательным результатом. Мы бы поставили здесь какой-нибудь знак и убрались бы восвояси. Это было бы делом только наших двух цивилизаций…»
Однако тут же рубит Комова третьим аргументом:
«Но дело в том, что между нашими двумя цивилизациями, как между молотом и наковальней, оказалась сейчас третья, и за эту третью, Геннадий, за единственного ее представителя, Малыша, мы вот уже несколько суток несем всю полноту ответственности».
К слову, о рисках: Горбовский вовсе не подразумевал, будто надежды «достучаться» до ковчегиан оправдали бы риски для Малыша: «Я все думал, что мы всегда успеем отступить. Мне и в голову не приходило, что мальчик окажется таким коммуникабельным, что дело зайдет так далеко уже через двое суток». То есть риск для него был приемлем только при условии обратимости ситуации (это тот же критерий этичности, который мы видели в «Жуке в муравейнике»).
Однако работа Комова грозит необратимыми последствиями для Малыша. А значит, всякий риск уже недопустим. И поэтому на словах об ответственности за Малыша Комов «сдувается». Он не будет спорить с человечеством. Однако внутренне по-прежнему убеждён в своей правоте. Напоследок он выкрикивает, обращаясь к Стасу: «Неужели же никто из вас не понимает, что Малыш — это случай единственный, случай, по сути дела, невозможный, а потому единственный и последний! Ведь этого больше не случится никогда. Понимаете? Ни-ког-да!»
Зря он, конечно, на Стаса кричит. Стас Попов — его союзник, пусть и не стопроцентный. Его отношение к Малышу тоже в первую очередь рассудочное. Даже в приведённой сцене, вполне признавая правоту Горбовского, он всё же думает: «Ведь нельзя же ставить вопрос: будущее Малыша или вертикальный прогресс человечества. Тут какая-то логическая каверза, вроде апорий Зенона… Или не каверза? Или на самом деле вопрос так и следует ставить? Человечество, все-таки…»
Итак, по Стасу, для пользы человечества Малышом всё-таки можно рискнуть. Когда наш рассказчик рассуждает, Малыш для него не человек, и даже не равный представитель другой цивилизации, а уродец. Средство. И это уже в конце повести, а раньше, между первым и вторым визитами Малыша, у Стаса с Майкой происходит примечательный разговор:
«—Я догадываюсь, что с тобой происходит. Ты думаешь, что он — человек…
— Ты уже говорил это, — сказала Майка.
— Нет, ты дослушай. Тебе все время бросается в глаза человеческое. А ты подойди к этому с другой стороны. Не будем говорить про фантомы, про мимикрию — что у него вообще наше? В какой-то степени общий облик, прямохождение. Ну, голосовые связки… Что еще? У него даже мускулатура не наша, а уж это, казалось бы, прямо из ген… Тебя просто сбивает с толку, что он умеет говорить. Действительно, он великолепно говорит… Но и это ведь, в конце концов, не наше! Никакой человек не способен научиться бегло говорить за четыре часа. И тут дело даже не в запасе слов — надо освоить интонации, фразеологию… Оборотень это, если хочешь знать! А не человек».
Впрочем, отметим сразу, что рассудочность у Стаса нестойкая. Возможно, ему трудно простить Малыша за пережитый страх, и он нарочно заставляет себя думать о «космическом Маугли» как о чудовище. Вслух он может говорить это сколько угодно, но когда дело доходит до игры в мяч — Стас увлекается, как мальчишка, и никакие фантомы уже не мешают ему видеть в Малыше такого же мальчишку.
«Сначала еще была какая-то неловкость, сознание того, что мы не развлекаемся, а работаем, что за каждым нашим движением следят, что между нами и Малышом осталось что-то тяжкое, недоговоренное, а потом все это как-то забылось. Остался только мяч, летящий тебе прямо в лицо, и восторг удачного удара, и злость на неуклюжего Тома, и звон в ушах от удалого гиканья, и резкий отрывистый хохот Малыша — мы впервые услышали тогда его смех, самозабвенный, совсем детский…»
И Стас уже искренне не понимает, почему веселье вдруг заканчивается и Малыш объявляет: «Больше не зови меня играть. Мне плохо, а сейчас еще хуже», хотя — «Я никогда не знал, что бывает так хорошо». С этого момента его отношение к Малышу становится двойственным. Да, он всё ещё последователь Комова, но в конце последней главы, когда Малыш возвращает мяч, Стас бежит ему навстречу, ни о чём не думая. Просто ему нужно встретиться с этим пареньком, от которого он недавно лишь усилием воли не отводил глаза («Страшненькое все-таки было у него лицо»).
Примечательно, что перед финальным появлением Малыша Стаса захлёстывают как раз эмоции: он «старался разобраться не столько даже в мыслях своих, сколько в чувствах. <…> Как мы все здесь запутались! Бедный Комов, бедная Майка, бедный Малыш… А кто самый бедный? Теперь мы, конечно, отсюда уйдем. Малышу станет полегче, Майка пойдет учиться на педагога, так что, пожалуй, самый бедный — Комов…»
Почему-то Стас не думает о Вандерхузе, будто тому легче всех. А ведь это командир, у которого экипаж вразнос пошёл, что для Якова больнее всего. Его всегда заботил благоприятный психологический климат на борту. От неловких попыток разрядить атмосферу до неловкой попытки оправдать Майку — всегда и во всём Вандерхузе неловок, но искренен. Он нуждается в том, чтобы люди вокруг хорошо относились друг к другу.
И это не его командирские амбиции. Своё отношение он переносит и на Малыша при первом визите. Надутая Майка на посту УАС верно подмечает: «Он — единственный из вас — говорил с Малышом по-человечески». Рациональный Стас обижается: «Контакт на бакенбардном уровне…» Хотя именно бакенбарды Вандерхузе и его простой ответ: «Это красиво», — сделали для контакта больше, чем все попытки Комова выстроить связи на понятийно-логическом уровне.
Именно Вандерхузе принадлежат очень важные для понимания повести слова, произнесённые ещё до личной встречи с Малышом: «Они гуманны в самом широком смысле слова, какой только можно придумать, раз они спасли жизнь нашему младенцу, и они гениальны, ибо сумели воспитать его похожим на человека, ничего, может быть, не зная о руках и ногах». Для него Малыш априори «наш», он, как и Майка, видит в первую очередь сходство с человеком. За что Стас, как помните, корит Майку. Потому что сам Стас видит в первую очередь отличия.
Коротко говоря, для одних Малыш наполовину человек, для других наполовину чужой — как пресловутый стакан для оптимистов и пессимистов. Это мировоззренческая разница, исходная точка противоречий. Так что я не противопоставляю эмоциональность и рассудочность: то и другое — не причина, а следствие. За чужим ты в первую очередь наблюдаешь, своему в первую очередь сопереживаешь. Тот же Стас эмоционально отнюдь не пуст: он боится Малыша, испытывает к нему отвращение, потом начинает симпатизировать.
Вот и Майка не столько размышляет над загадкой Малыша, сколько сопереживает ему. Но это не значит, что она лишена рассудочности. Напротив, Майка очень серьёзно обдумывает всё, чему стала свидетелем. И она отлично разбирается в том, что Стас по-настоящему не понимает, а Комов готов проигнорировать: почему Малышу после игры в мяч одновременно так хорошо и так плохо, как никогда не бывало. Хорошо человеческой части «Маугли», плохо — той части, которая неразрывно связана с ковчегианами. Это самим ковчегианам плохо от людей.
Когда перед игрой в мяч Стас говорит: «Нам без тебя плохо. Нет удовольствия, понимаешь?» — он лжёт. Это Малыш говорит чистую правду: «Тебе плохо без меня, мне плохо без тебя. Ш-шарада!» А Майке — больно от лжи, от того, что Комов ради контакта готов мучить Малыша и местных жителей, что Вандерхузе ничего с этим не сделает. От того, наконец, что пробуждение человечности в Малыше — это не просто риск, это прямая угроза его будущему.
Малыш ведь уже рассказывал, как однажды едва не умер, случайно отплыв не айсберге от места своего обитания. Значит, путь на Землю, к родным (его дед ещё жив), ко всем возможностям землян — для него закрыт. Он никогда не сможет жить, как человек. Так зачем искусственно пробуждать в нём человечность? И Майка решает оттолкнуть Малыша от людей. Сделать контакт невозможным, а дальнейшую «обработку» Малыша — ненужной.
Она ничего не знает о спутнике Странников, она слишком молода и неопытна, чтобы прогнозировать последствия контакта. Однако её сугубо эмоциональное решение, по сути, совпадает с тщательно продуманной точкой зрения Горбовского: контакта не будет. У Майки свой аргумент, не названный (кто бы сомневался, что Стругацкие не удержатся от какой-нибудь фигуры умолчания): нельзя добиваться своих целей ложью и притворством, нельзя перешагивать через человека.
И в этом смысле Майка, безусловно, права. Однако Стругацкие не были бы сами собой, если бы действительно всё было так просто. Способ, который она выбирает для гуманной цели избавить Малыша от риска и страданий, сам по себе совершенно негуманен. Он весь состоит из риска и причиняет Малышу самую большую боль — боль предательства.
Ложь Стаса Малыш так и не осознал. Слишком ему чуждо это понятие. А предательство Майки было слишком явным. В «Заключении» именно через его реакцию авторы предельно ясно характеризуют поступок девушки:
«…о Майке он не спросил ни разу. Когда я сам попытался заговорить о ней, когда попытался объяснить, что Майка, если и обманывала, то для его же, Малыша, пользы, что из нас четверых именно Майка первая поняла, как тяжело Малышу и как он нуждается в помощи, — когда я попытался все это ему растолковать, он просто встал и ушел. И точно так же встал и ушел, когда я однажды, к слову, принялся объяснять ему, что такое ложь…»
Даже Вандерхузе говорит Майке: «Сказать по правде, это очень некрасивая история. Я понимаю, тебя, Майка, но ни в какой степени не оправдываю. Так, знаешь ли, не поступают…» Чтобы добряк Вандерхузе кого-то осудил — это надо постараться.
Стругацкие избегают однозначных ответов, но в случае с «Малышом», если отринуть личные симпатии и антипатии, которые, признаемся, многих заставляют поддерживать либо Комова, либо Майку, сам собой напрашивается ответ: девушка, конечно, по-человечески права, но чтобы отстоять свою правоту, она выбрала путь обмана, чего ей не прощает тот, ради кого она это сделала. Движимая эмоциями — Майка совершает свой поступок с холодной расчётливостью.
Зная, что рано или поздно Малыш придёт в своё «гнездо», «где он всё», где ему лучше всего, только играть тесно, Майка вручает ему опасный дар. Кто знает, к каким последствиям могло привести включение лампы-вспышки? Она сознательно шла на огромный риск. Как выяснилось — не нужный. Да, она не могла этого знать, но стоило подождать ещё немного, и Горбовский всё равно остановил бы Комова.
Кстати, символично, что в финале Малыш возвращает людям оба дара, связанных с ложью: мяч и обруч «третьего глаза». Мы ведь помним, что мяч появился по велению Комова, который тоже был не слишком честен, пробуждая в Малыше человеческое. Да и Стас начал ту встречу с обмана. Выходит, обе стороны конфликта — и «гуманная» эмоциональная Майка, и «негуманный» рациональный Комов — сошлись на… лжи.
Саму идею которой Малыш не принимает. Даже слышать о ней не хочет. Как люди поняли, что думают головой, он хочет слышать, а что такое ложь — не хочет.
Вот, собственно, и ответ. Во всяком случае, по моему скромному мнению.
#Стругацкие #фантастика #Малыш #советская_фантастика