— Ты мне не жена, а обуза с авоськой! — заорал он, тыча пальцем в мою сторону, и швырнул мою старую клетчатую сумку прямо на лестничную клетку. Та шлёпнулась с глухим звуком, и из неё вывалилась пара носков да потрёпанная косметичка. — Всё, Наташка, с меня хватит! Вали отсюда, и чтоб ноги твоей тут больше не было!
Я стояла в дверях, вцепившись в косяк, и смотрела, как Серёга, красный от злости, хватает мои вещи с вешалки. Куртка полетела следом за сумкой, потом — ботинки, один за другим, как мячики. На площадке уже собралась кучка соседей: тётя Люба с третьего этажа, в халате и с бигуди, и какой-то мужик с собакой, который явно вышел покурить, а попал на бесплатный спектакль.
— Серёж, ты чего? — выдавила я, чувствуя, как горло сжимается. — Давай поговорим, ну? Я же только с работы пришла…
— Поговорим? — он повернулся ко мне, глаза бешеные, как у быка на корриде. — О чём тут говорить, Наташ? Ты мне всю жизнь отравила своими капризами! То картошка не так пожарена, то носки не там лежат, то денег мало приношу! А сама что? Сидишь на моей шее, как принцесса, и вечно с этой дурацкой авоськой своей таскаешься, будто мы в девяностых застряли!
— Это не авоська, а сумка хозяйственная! — огрызнулась я, хотя понимала, что сейчас не время спорить о мелочах. — И не сижу я на твоей шее, между прочим! Я тоже работаю, вон, сегодня до восьми вечера на кассе стояла, ноги гудят, а ты тут цирк устраиваешь!
— Ой, какие мы труженицы! — Серёга скрестил руки на груди, ухмыляясь так, что аж зубы скрипнули. — На кассе она стояла! А я, значит, в цеху по двенадцать часов вкалываю, чтоб ты свои шампуньки покупала! Да мне такие жёны не нужны, Наташ, забирай своё барахло и катись к маме своей!
Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но тут влезла тётя Люба:
— Сергей, ты бы потише орал, а то у меня внук спит! И чего ты Наташу гонишь, она ж девочка хорошая, не пьёт, не гуляет…
— Хорошая? — Серёга аж поперхнулся от возмущения. — Да она мне мозги вынесла! Вчера весь вечер ныла, что я её на море не везу, а сегодня утром опять за своё — "ты мне шубу обещал, ты мне шубу обещал"! Где я ей шубу возьму, тёть Люб, на мою зарплату слесаря?
— Я не ныла, а просто спросила! — возмутилась я, чувствуя, как щёки горят. — И вообще, это ты вчера обещал, что подумаешь насчёт отпуска, а потом весь вечер с пивом перед телеком просидел!
— Вот-вот, начинается! — он хлопнул себя по ляжкам. — Всё, Наташка, конец комедии. Бери свою авоську и вали!
С этими словами он захлопнул дверь прямо перед моим носом. Я осталась стоять на площадке, глядя на облупившуюся краску на двери нашей квартиры. Сзади послышался шорох — это тётя Люба подошла поближе.
— Наташ, ты не переживай, — сказала она, положив руку мне на плечо. — Он отойдёт, мужики все такие, погорячился просто. Пойдём ко мне, чаю попьём, у меня пирог с капустой остался.
— Спасибо, тёть Люб, — пробормотала я, наклоняясь за своими вещами. — Только я лучше к маме поеду, не хочу тут больше торчать.
Собрав куртку и ботинки в охапку, я закинула сумку на плечо и побрела вниз по лестнице. Мужик с собакой проводил меня сочувственным взглядом, а пёс тявкнул на прощание. На улице было холодно, мартовский ветер пробирал до костей, а я всё думала: как же так вышло, что мы с Серёгой до такого дошли?
Мы с ним семь лет вместе прожили. Познакомились случайно, на дне рождения у общей подруги. Я тогда только из универа выпустилась, работала в маленьком магазинчике канцелярии, а Серёга уже три года на заводе вкалывал. Он мне сразу понравился: высокий, с руками крепкими, и смеётся так заразительно, что все вокруг тоже начинают хихикать. Через полгода съехались, сняли эту однушку на окраине, а потом и поженились — без особой помпы, просто расписались в загсе да посидели с друзьями в кафешке.
Первые годы всё было как в сказке. Ну, почти. Конечно, ссорились иногда, но мирились быстро. Я любила, когда он приходил с работы, снимал свои тяжёлые ботинки и садился на кухне рассказывать, как у них в цеху станок опять сломался, а он его починил. А потом всё как-то пошло наперекосяк. Я стала замечать, что он чаще молчит, чаще раздражается. А я, наверное, тоже хороша — начала пилить его за мелочи, за то, что денег вечно не хватает, что отпуск у нас только на даче у его родителей, а не где-нибудь на пляже с коктейлями.
Последний год был особенно тяжёлым. У Серёги на работе сократили смены, зарплата упала, а я как раз устроилась в супермаркет на кассу — там хоть и платят побольше, но выматывает так, что домой еле ползёшь. Мы оба устали, оба срывались друг на друга. А сегодня, видно, у него совсем крышу сорвало.
Мама жила в соседнем районе, в старой хрущёвке. Я добралась до неё на автобусе, таща за собой сумку и свои обиды. Дверь открыла сразу, будто ждала.
— Наташка, ты чего такая бледная? — всплеснула она руками, едва я переступила порог. — Случилось что?
— Случилось, мам, — вздохнула я, скидывая ботинки. — Серёга меня выгнал.
— Как выгнал? — мама округлила глаза и чуть не уронила тапок, который мне протягивала. — Это что ж такое, а? Ты ж ему борщи варишь, рубашки стираешь, а он тебя — выгнал?
— Ну да, — я плюхнулась на диван в её маленькой гостиной. — Сказал, что я обуза с авоськой, и швырнул мои вещи на лестницу. Перед соседями позорище, мам, до сих пор в себя прийти не могу.
Мама покачала головой и пошла ставить чайник. Пока вода закипала, она притащила мне плед и начала расспрашивать:
— А из-за чего сыр-бор-то? Не просто же так он взбесился?
— Да я сама толком не поняла, — призналась я, кутаясь в плед. — Пришла с работы, хотела ужин разогреть, а он как начал орать! Что я ему жизнь отравила, что денег требую, что на море хочу… А я всего-то вчера сказала, что хорошо бы летом куда-нибудь съездить, хоть в Сочи, на недельку.
— Ну, Наташ, ты ж знаешь, он у тебя простой мужик, — мама поставила передо мной кружку с чаем и тарелку с печеньем. — Ему эти ваши Сочи, может, и не по карману, вот и завёлся. А ты что, сильно на него давила?
— Да не давила я! — возмутилась я, отхлебнув горячего чая. — Просто разговор завела, а он сразу в штыки. И сегодня ещё хуже — как будто я ему враг номер один. Может, у него на работе что-то, а он на мне отыгрывается?
— Может, и так, — мама присела рядом, задумчиво глядя в окно. — А ты бы позвонила ему, выяснила, что к чему. Не дело это, семь лет вместе, а он тебя на лестницу…
— Не буду я ему звонить, — буркнула я. — Пусть сам остынет и извиняется. А то я первая побегу, а он ещё больше зазнается.
Мама только вздохнула. Мы посидели ещё немного, поболтали о всяком, а потом она постелила мне на диване. Ночь я провела беспокойно — всё ворочалась, вспоминала Серёгины слова и пыталась понять, где я перегнула палку, а где он сам виноват.
На следующий день я решила не сидеть у мамы, а поехать к подруге Ленке. Она жила недалеко, в новостройке, и всегда была рада поболтать. Позвонила ей с утра, рассказала в двух словах, и она сразу затараторила:
— Приезжай, Наташ, у меня кофе свежий, посидим, разберёмся с твоим Серёгой! Это ж надо, выгнал, как собаку какую-то!
Через час я уже сидела у неё на кухне, за маленьким столиком, а Ленка варила кофе в турке и возмущалась:
— Нет, ты мне объясни, что у него в голове? Выгнать жену из дома из-за какой-то ерунды! Это он что, другую завёл, думаешь?
— Да не похоже, — я покачала головой. — Он домой всегда вовремя приходит, с мужиками своими в цеху пиво пьёт, но чтоб по бабам бегать — не замечала.
— Тогда вообще странно, — Ленка поставила передо мной чашку и плюхнулась напротив. — Может, у него кризис какой? Мужики в его возрасте, бывает, дурят. Моему Петьке тоже тридцать пять стукнуло, так он вдруг решил, что ему мотоцикл нужен. Я ему говорю: "Петь, у нас кредит за машину не выплачен, какой мотоцикл?" А он мне: "Хочу и всё!"
— Ну, у Серёги мотоцикла точно нет, — усмехнулась я. — Он скорее пивом и футболом обойдётся. Но вот эта вспышка вчера… Я даже не знаю, Лен, что делать. К маме надолго не хочу, а обратно к нему — тем более.
— А ты позвони ему, — предложила Ленка, хитро прищурившись. — Скажи что-нибудь нейтральное, типа "забыла спросить, где мой свитер серый". Посмотришь, как он отреагирует.
— Да ну, — я отмахнулась. — Он же вчера орал, что видеть меня не хочет. Вдруг опять начнёт?
— А ты не бойся, — Ленка подмигнула. — Если что, бросишь трубку, и всё. Но вдруг он уже остыл? Мужики — они как чайники, закипят и отходят.
Я задумалась. Может, и правда стоит попробовать? Допив кофе, я достала телефон и набрала Серёгу. Гудки шли долго, я уже хотела сбросить, но он вдруг ответил:
— Чего тебе, Наташ? — голос хриплый, как будто только проснулся.
— Привет, — сказала я, стараясь говорить спокойно. — Я просто спросить хотела… Ты мою зарядку от телефона не выкинул случайно? А то я её найти не могу.
На том конце повисла тишина. Потом он кашлянул и буркнул:
— Не выкинул. На тумбочке лежит, где ты её всегда оставляешь.
— А, ну ладно, — я замялась. — Спасибо, что сказал. Ты… как там вообще?
— Нормально, — отрезал он. — А ты где? У мамы своей?
— Да, у мамы, — подтвердила я. — Слушай, Серёж, может, поговорим всё-таки? Вчера ты горячий был, я тоже не сахар, но…
— Не о чем говорить, Наташ, — перебил он. — Я тебе вчера всё сказал. Ты мне нервы треплешь, я от тебя устал. Живи, как хочешь, а я пожить хочу спокойно.
И бросил трубку. Я сидела, глядя на экран, а Ленка смотрела на меня с сочувствием.
— Ну что, не остыл? — спросила она.
— Не остыл, — я шмыгнула носом. — Сказал, что устал от меня, и всё.
— Дурак он, — резюмировала Ленка. — Но ты не раскисай, Наташ. Поживи пока у мамы, подумай, что дальше делать. А он пусть сам помучается, без твоих борщей и стирки.
Прошла неделя. Я осталась у мамы, устроилась на подработку в соседний магазинчик, чтобы не сидеть на её шее. Серёга не звонил, я тоже молчала. Но каждый вечер, ложась спать, я думала: а что, если он прав? Может, я и правда слишком многого от него хотела? Или это он просто не ценил, что имел?
Однажды вечером мама позвала меня на кухню. Она сидела с телефоном в руках и выглядела взволнованной.
— Наташ, тут тётя Люба звонила, соседка ваша, — начала она. — Говорит, Серёга твой вчера домой пьяный пришёл, дверь открыть не смог, уснул прямо на лестнице. Она его разбудила, а он ей чуть ли не в ноги кинулся, спрашивал, не видела ли он тебя.
— Серьёзно? — я удивилась. — И что она ему сказала?
— Сказала, что ты у меня, — мама пожала плечами. — А он, говорит, сидел потом на ступеньках и чуть не ревел. Может, одумался, Наташ?
Я задумалась. Серёга пьяный — это не новость, но чтобы реветь на лестнице… Может, и правда ему без меня плохо? Или это просто алкоголь в голове шумит?
— Не знаю, мам, — сказала я наконец. — Пусть сам звонит, если хочет. А я пока поживу у тебя, разберусь, что к чему.
Через пару дней он позвонил. Я как раз картошку чистила, когда телефон запиликал. Номер его высветился, и я замерла с ножом в руках.
— Алло, — сказала я, стараясь не выдать дрожь в голосе.
— Наташ, это я, — голос у него был тихий, какой-то усталый. — Ты как там?
— Нормально, — ответила я. — А ты?
— Да хреново, если честно, — он вздохнул. — Слушай, Наташ… Я это… Погорячился тогда. Приходи домой, а? Без тебя тут пусто как-то.
Я молчала, переваривая его слова. А он продолжил:
— Я не говорю, что ты виновата, но и я не железный. Давай попробуем ещё раз, а? Без криков, без этого всего. Просто поговорим, как раньше.
— Не знаю, Серёж, — сказала я наконец. — Ты меня выгнал, как будто я тебе чужая. Я теперь не уверена, что смогу так просто вернуться.
— Понимаю, — он кашлянул. — Но я правда жалею. Приходи хотя бы завтра, посидим, обсудим. Я борщ сварю, как ты любишь, с чесночком.
Я усмехнулась. Борщ он варить умел, это да. Может, и правда дать ему шанс? Или это просто тоска по привычному заговорила?
— Ладно, — сказала я. — Приду завтра. Но если опять начнёшь орать, я уйду, и больше не вернусь. Договорились?
— Договорились, — он явно обрадовался. — Жду тебя, Наташ. И… прости, что так вышло.
Я положила трубку и посмотрела на маму, которая всё это время прислушивалась.
— Ну что, мириться идёшь? — спросила она.
— Попробую, — ответила я. — Но теперь на моих условиях.
На следующий день я собрала свою авоську — да, ту самую, хозяйственную — и пошла домой. Серёга встретил меня на пороге, в фартуке, с ложкой в руках. Пахло борщом и чем-то родным. Мы сели за стол, поговорили — долго, спокойно, без криков. Решили, что оба были неправы, и попробуем начать заново. Не знаю, надолго ли это, но в тот момент я почувствовала, что, может, ещё не всё потеряно. А авоська так и осталась стоять в углу — как напоминание, что даже в ссорах можно найти что-то своё, настоящее.