Все части повести здесь
И когда зацветет багульник... Повесть. Часть 32.
– Ну вот! Умнее, выше их быть, учить их, Наташа, и самой учиться постоянно, жить нам всем вместе бок о бок, одно дело делать, а потому должны мы стремиться к тому, чтобы всем в деревне хорошо было, чтобы не нарушалось ничего, чтобы люди свободно жили и ничего не боялись. Поняла ли меня?
– Поняла – прошептала она.
– Ну иди, девочка. Я зайду к тебе, как только станеть ясно, когда ехать вам...
– Есть! – Наташа сделала под козырек и, чеканя шаг, пошла к двери.
– Ниче, ниче... – пробормотал председатель – девочка умная, герой... Выправится и остальным поможеть... И с подругой своей помирится. Не может же гордыня настолько человеком овладеть, чтобы вот так над другим подняться?
...Когда Илья вернулся домой, ему показалось, что все вокруг какое-то чужое и нереальное – обстановка, люди, родные и близкие, были сейчас для него враждебны. Он поймал за штаны бегущего мимо Аникушку и сказал ему:
– А ну-ка, брательник, иди сюда, поговорим с тобой!
Поняв, что Илья сейчас в таком настроении, что с ним лучше не спорить, Аникушка покорно отошел с ним за баню.
– Говори, ты за семьей Забелиных подсматривал? Когда увидел, как мамка Ольгина в чулан продукты носить?
Часть 32
Ольга сразу своим тонким женским чутьем поняла, что не просто так подруга смотрит на нее холодно и презрительно, не просто так она отпрянула от нее, когда она, Ольга, к ней потянулась. Словно... от гадины какой, мерзкой, противной, на которую даже смотреть страшно, не то что прикасаться.
Наконец Наталья заговорила, а Ольга увидела, как вокруг них начали сельчане собираться, как это и было всегда, когда в деревне происходило что-то интересное и любопытное.
– Ты меня прости, Ольга, но не по пути нам с тобой! – сказала Наталья – неужто ты думала, что после того, что тут произошло с твоей семьей – я с тобой знаться захочу? – она недобро усмехнулась – твои родители – дезертиры, ты – их дочь, просидевшая в тылу и замуж выскочившая, чтобы от лагеря спастись, и я – прошедшая фронт, получившая медали, испытавшая на себе пули вражеские и ранения! Нет уж, Ольга, извини, но отныне расходятся наши с тобой пути – дорожки, и не подруги мы больше.
Она с удовольствием видела, как краска заливает Ольгино нежное личико, как затравленно оглядывается она вокруг, словно ищет поддержки. Чувствуя себя хозяйкой положения, чуть вздернув подбородок, продолжила:
– Это ведь я письмо в комендатуру написала. На отца твоего. Да только вот шло оно долгонько, очень долгонько! И видимо, дошло все же, как мне потом известно стало. Аникушка, брат Ильи, лазал по вашему забору и увидел, как мать твоя жратву в чулан таскает. Задался вопросом – для чего. А ночью, затаившись за кустами в вашем огороде, рассмотрел, как Анна Власовна твоего батьку – предателя на прогулку повела, воздухом подышать. Он тетке Прасковье рассказал, а та мне письмо прописала. Я ей и ответила, что подумаю, что сделать можно. Долго не решалась, а потом все ж подумала, что мне моя комсомольская честь дороже, чем дружба твоя! И прописала все в письме. Только письмо то заплутало где-то, да видимо, потом кто-то нашел его, прочитал и решил, что это очень важная информация. Переправили его, куда надо – вот и результат. Честно тебе скажу – после такого я, к примеру, жить бы даже не стала, пошла бы в реку и утопилась бы, или спрыгнула откуда, чтобы не переносить того позора. Но ты у нас не такая – ты себя шибко любишь, потому и замуж за Алексея вышла, чтобы себя и братца своего спасти. А я так думаю, самый лучший выход для тебя сейчас – собрать свои манатки, брата своего и дитя, и идти из этой деревни подобру-поздорову, чтобы не позорить геройское наше село своим присутствием. Я, как комсомолка, обязана была это сделать, чтобы честь свою комсомольскую достойно нести и в дальнейшем – вот я все и рассказала про отца твоего и про мать!
Ольга подняла взгляд и увидела, что у дверей сельсовета стоит Илья, он вышел от председателя и слушал Наташину пламенную речь – пришел он сегодня туда за тем же, за чем пришла и Наташа. Ей вдруг овладела такая злость, что и словами не передать. Илья смотрел на торжествующую Наталью, весь вид которой говорил о том, что она повергла свою бывшую подругу и победила ее по всем фронтам. Сельчане вокруг одобрительно перешептывались и кивали головами, но Ольга вдруг дерзко и громко рассмеялась, глядя прямо в глаза своей бывшей подруге и заговорила:
– Комсомольская честь?! Совесть? Да я тебя умоляю! Ты на моего батьку донесла не потому, что за честь свою опасалась или совесть свою блюла! В это любой дурак поверить может, да только не я! Ты это сделала с надеждой, что и меня в те лагеря вместе с мамкой отправят! И сгинет вся наша семья из Камышинок на веки вечные! Тебе ведь на руку это было, Наталья, и когда ты донос чинила, ты только об этом и думала – что никогда больше меня здесь не увидишь! А причину этого не хочешь открыть? Заради чести своей комсомольской и совести? Нет? Так я ее открою, хотя впрочем, все и так, думаю, знают, что ты с младых ногтей в Илью влюблена! И прекрасно ты знала всегда, что он любит меня, поэтому и устранить меня решила каким угодно способом. Разве не так? Посмотри давай мне в глаза-то, взгляд не опускай! И скажи, что не так это! Не можешь? Видишь, значит я правду говорю! И про то, чтобы я сейчас ушла с Никиткой и ребенком ты не потому говоришь, что за честь родной деревни переживаешь, а потому, что надеешься – уйду я, поверженная, мужа здесь брошу, а сестра твоя, которая в него влюблена, быстро его и утешит, и будете вы, такие честные и правильные комсомолки, в шоколаде тут проживать! Что – нечего тебе сказать на это?! И не будет – потому что ни слова вранья я не сказала!
Отчитавши бывшую подругу таким образом, она направилась в сторону двери в сельсовет, и, не обращая внимания на Илью, вошла к Луке Григорьевичу.
Илья же, сошедши со ступенек, направился в сторону своего дома, Наташа кинулась за ним.
– Илья, постой! – схватила его за рукав гимнастерки – давай поговорим!
– Не нужно, Наташа! Мы все друг дружке сказали уже. Говорить не о чем больше, но я так тебе скажу – не ожидал я от тебя, честное слово, не ожидал! Я ведь... уважал тебя, а теперь...
– Илья! – выкрикнула ему вслед Наташа в бессильной ярости, но он не остановился, и ей ничего не оставалось, как развернуться и пойти в сторону сельсовета.
Она решила подождать, когда выйдет Ольга, и только после этого пойти поговорить с Лукой Григорьевичем. Народ, собравшийся у сельсовета, уже потихоньку расходился, покачивая головами и обсуждая то, что они услышали. У каждого на этот счет было свое мнение, и каждый старался осторожно его выслушать. Наташа со злостью оглядела расходившихся и подумала о том, что ее диверсия против подруги не удалась. Изменилась Ольга и очень сильно – дерзкая стала, себя научилась защищать, как говорится, за словом в карман не полезет. Раньше девочкой – цветочком была, а сейчас другая – не снесет молча обиду, ради брата и детей своих в горло вцепится и перегрызет его любому.
В это время между Лукой Григорьевичем и Ольгой происходил следующий разговор:
– Оленька, Алексей сказал, что половину твоих трудодней на себя возьметь, а половину – Никитка. Пополнение ведь у вас скоро будеть, а у тебя беременность тяжко протекаеть, вот он и попросил навстречу пойтить ему, да трудодни твои поделить между ним и братом твоим.
Ольга только усмехнулась – ну да, конечно, Алексей как будто о ней печется, но что-то слабо в то верится. Он скорее печется о том, чтобы дома ее запереть, а то не дай бог, к Илье она бегать станет вместо того, чтобы трудодни на полях отрабатывать. Но об том, конечно, председателю не поведаешь, зачем ему знать это, потому она только сказала:
– Лука Григорьевич, да Алеша чересчур беспокоится – прекрасно я себя чувствую. Так что вы уж разрешите мне до шести месяцев-то доработать. Мужики мои и так из кожи вон лезуть, а так вообще тогда дома не появятся.
Лука Григорьевич задумался, а потом ответил:
– Ну ладно, будь по-твоему... – он помолчал немного, и Ольга поняла, что он о чем то не решается ей сказать.
Стало жалко его – привык Лука Григорьевич решать общие, хозяйственные вопросы, и решал их хорошо, а вот личное – старался не лезть к людям в душу, не теребить...
– Олюшка, как тебе с Алешей-то живется?
– Хорошо, Лука Григорьевич – Ольга пожала плечом – а почему спрашиваете?
– Тут на днях Варвара Гордеевна ко мне наведывалась... Плакалась... Мол, стал Алешка больше выпивать, да до ночи пропадаеть на работе мол, то туда, то сюда... Весь измучился, бедняга... Говорит, можеть, у них после возвращения Ильи нелады в семье, поговорил бы ты, Лука Григорьевич, с Ольгой... Приструнил ее.
Ольга сдвинула брови, гнев овладел ею и казалось, она прямо сейчас готова пойти к Варваре Гордеевне и отчитать старуху за то, что она бегает по всей деревне и таскает сплетни о том, что в семье старшего сына неладно. Лука Григорьевич смутился, когда увидел, каким злым светом вспыхнули Ольгины глаза.
– Я думаю – холодно заметила она – мы сами, без Варвары Гордеевны, в нашей с Алешей жизни разберемся. А ей не пристало бегать по деревне и советы просить по поводу этого. Не думаю, что Алеша это одобрит.
– Так-то оно так, Олюшка... Только что ты сама думаешь насчет всего, что происходит? Вернулся ведь Илья...
– Вернулся – грустно сказала Ольга – да только вряд ли он со мной знаться захочет. Кто – он, и кто – я. Да и семья у нас с Алексеем, дети... так что я сама не позволю... Вы же знаете меня, Лука Григорьевич, зачем же спрашиваете подобное?
– Ох, Оля! – он подошел к ней сзади и положил руки ей на плечи – тяжко же тебе приходится... И я, дурак старый... Ничем помочь не могу...
– Вы мне и так много помогали, Лука Григорьевич... Не казните вы себя... Это мы уже вам помогать должны.
– Слышал я, что Наташа тебе говорила... Поговорю с ней... Не должно так быть, да рази наших, деревенских, в том убедишь? Ладно, иди, девочка...
У дверей, словно что-то вспомнив, Ольга обернулась к нему и спросила:
– Лука Григорьевич, когда же вы мне о родителях расскажете? Ведь обещали? Чего беречь меня? Я уже столько пережила, что мне теперь ниче не страшно услышать.
– Расскажу, Оленька, обязательно расскажу, только попозже... Вот разберусь немного с делами, да расскажу.
Ольга вышла от председателя и, минуя Наташу и не обращая на нее внимания, пошла домой. Наташа же кинула ей вслед ненавидящий взгляд – она ожидала, что своими словами пригвоздит Ольгу к позорному столбу, да только не получилось, а еще больше ее задевало то, что даже сельчане не поддержали ее, не налетели на Ольгу, как стая коршунов, чтобы растерзать, ну, и кроме того, Илья, который все это слышал, не пожелал ее выслушать.
– А, Наташа! – приветствовал ее председатель, а она подумала вдруг, что никогда он не будет к ней относиться так тепло, как относился всегда к Ольге – проходи, садись! Ну как ты – отдохнула, освоилась в родных пенатах? Готова ли к труду и обороне? – рассмеялся он.
Наташа шутливо взяла под козырек.
– Всегда готова, Лука Григорьевич!
– Ну и отлично! Дело теперь наше, после войны той страшной – не допустить больше подобного нападения ворогов, а для этого молодежь готовить надо. Они у нас темные, по политике неподготовленные, путем ниче не знають и не интересуются, а так быть не должно! Вот потому решил я, Наташа, в город вас отправить – ребят, которые с фронту пришли, на курсы политподготовки, чтобы, значится, вы потом тут народ агитировали, учили политической грамотности. Это высокая честь, Наташа! Ты поедешь, да еще несколько ребят от наших Камышинок, в том числе и Илья Потапов.
Сердце Наташи гулко застучало. Она и Илья несколько дней будут на этих курсах...
– Ну как, согласная ты али нет?
– Как же несогласная, Лука Григорьевич? Партия сказала – надо! Комсомол ответил – есть!
– Ну вот и хорошо, Алексей Сидоров вас на следующей неделе и отвезеть!
– Лука Григорьевич, а нельзя ли к этому и сестру мою привлечь, Иринку? Она ведь тоже – молода, и надежды большие подаеть!
– Вот, Наташа! - Лука Григорьевич поднял вверх указательный палец – ключевая фраза – молода! Тебе ее учить политической грамотности, как сама курсы пройдешь! А там поглядим! Сейчас только выбранные мною поедуть.
Он подошел к ней, приподнял со стула, взяв за плечи.
– Вы войну прошли, девочка, честь свою берегли, храбро с ворогом сражались. Надо и тут уметь поступать по совести, быть примером всем остальным сельчанам, умнее быть и выше сплетен, склок и распрей. Посмотри на народ наш – соберутся, как свора, и жують одну сплетню за другой, раздувая масштабы до невероятных размеров, да еще все повывернуть и поизвратять! При том стонуть, что работы много, но почему-то времени для таких вот сплетен хватаеть, для гнобления других сельчан. Понимаешь ты, о чем говорю я, Наташа?
Она покраснела – прекрасно поняла, что в открытое окно председатель слышал все, о чем они с Ольгой говорили, да встревать не стал. Кивнула ему.
– Ну вот! Умнее, выше их быть, учить их, Наташа, и самой учиться постоянно, жить нам всем вместе бок о бок, одно дело делать, а потому должны мы стремиться к тому, чтобы всем в деревне хорошо было, чтобы не нарушалось ничего, чтобы люди свободно жили и ничего не боялись. Поняла ли меня?
– Поняла – прошептала она.
– Ну иди, девочка. Я зайду к тебе, как только станеть ясно, когда ехать вам...
– Есть! – Наташа сделала под козырек и, чеканя шаг, пошла к двери.
– Ниче, ниче... – пробормотал председатель – девочка умная, герой... Выправится и остальным поможеть... И с подругой своей помирится. Не может же гордыня настолько человеком овладеть, чтобы вот так над другим подняться?
...Когда Илья вернулся домой, ему показалось, что все вокруг какое-то чужое и нереальное – обстановка, люди, родные и близкие, были сейчас для него враждебны. Он поймал за штаны бегущего мимо Аникушку и сказал ему:
– А ну-ка, брательник, иди сюда, поговорим с тобой!
Поняв, что Илья сейчас в таком настроении, что с ним лучше не спорить, Аникушка покорно отошел с ним за баню.
– Говори, ты за семьей Забелиных подсматривал? Когда увидел, как мамка Ольгина в чулан продукты носить?
– Ну, я! – Аникушка выставил вперед голую ногу в обрезанных штанах – а че такого? Он ворог народный, в погребе прятался, да жрал и только по ночи выходил гулять! Все я правильно сделал!
– А потом про это мамке стукачил, да? И гордился, наверное, что руку приложил к этому, когда его загребли, правда?
– Ну! И че? – Аникушка щерился, показывая гнилые зубы.
– Ниче! – Илья дал брату солидный подзатыльник – ты как с братом старшим разговариваешь, голь перекатная? Я ведь все знаю – и про побег ваш, и про то, как с позором вас обратно доставили. И скажу тебе – еще вытворишь нечто подобное... Я не посмотрю, что ты взрослый уже пацан – стяну портки с тебя и на глазах всей деревни отхожу хворостиной. Понял ли?
Аникушка кивнул и поспешил ретироваться. Илья же прошел в кухню, где хлопотала мать. С момента возвращения Ильи тетка Прасковья будто даже помолодела – светлым и открытым стало лицо ее, она чаще улыбалась и уже не так гоняла детвору свою, казалось бы, будто даже подобрела.
– Илюша! – сказала сыну – вот, сядь-ка, лепешек я спекла, пусть и из овса, но вкусны. Сядь, поешь, я простокваши тебе налью. Как сходил к Григоричу?
– Хорошо – Илья присел за стол – учиться меня в город отправляют по партийной линии, мама...
Увидев тревогу в глазах родительницы, он выставил вперед ладонь, словно успокаивая ее:
– На неделю всего...
Та обрадовалась:
– Ну вот, ученым будешь у меня, ишшо больше стану я тобой гордиться, сынок. Потом и других, глядишь, учить станешь! А там, можеть, и невеста хорошая для тебя сыщется!
– Мам, не начинай!
– Да что я, сынок?! Я ведь добра тебе хочу! Сколько девок хороших вокруг, вона, с фронта сколь вернулось... Взять хотя бы Наташу...
– Мам, я сказал – не начинай! – жестко повторил Илья – думаешь, я не знаю про ваши с ней шашни, как вы тут за Ольгиным отцом следили, а потом строчили доносы?!
Он встал из-за стола и вышел в сени, а потом во двор. После того, что он услышал сегодня, в голове было множество самых разных мыслей.
...Алексей вошел в дом, и Ольга сразу поняла – он уже знает о той стычке, что произошла между ней и Наташей сегодня около сельсовета.
Он простукал протезом к ведру с водой, взял ковш и стал жадно пить. Напившись, утер рукавом рот, посмотрел на Ольгу мрачно и сказал:
– По твоей милости мы без слухов не дня не жили в деревне! Опеть сегодня вон все судачат, как ты с Наташкой столкнулась кол сельсовета!
– Я ее не трогала, Алеша, она сама первая начала. Я к ней с добром, как к подруге, она же мне гадостей наговорила. А я молчать в ответ не буду. Никто меня не защитит, кроме меня самой!
Муж медленно подходил к ней, а она стояла, опустив руки с белым рушником и глядя на него. Он вдруг внезапно сильно схватил ее рукой за горло и, наступая поволок к стене, к которой прижал, и стал судорожно сжимать пальцы.
Продолжение здесь
Спасибо за то, что Вы рядом со мной и моими героями! Остаюсь всегда Ваша. Муза на Парнасе.
Все текстовые (и не только), материалы, являются собственностью владельца канала «Муза на Парнасе. Интересные истории». Копирование и распространение материалов, а также любое их использование без разрешения автора запрещено. Также запрещено и коммерческое использование данных материалов. Авторские права на все произведения подтверждены платформой проза.ру.