Если бы кто-то спросил меня, с чего началось это безумие, я бы не знал, с чего начать. Наверное, с того дня, когда мой дед — старик с упрямым взглядом и крепкими руками, которым по-хорошему уже лет двадцать как пора было лежать на печи и ворчать на погоду — собрал всю семью и объявил:
— Я умираю.
Так и сказал. Спокойно. Без истерик. Как будто сообщил, что пошёл за хлебом. А потом добавил:
— Через две недели.
— Дед, ты чего? — оторопело спросила мама, чуть не уронив чашку с чаем.
— Решил, что хватит. Я всё сделал. Пора и честь знать. Вот и подумал: чего тянуть. Надо, как говорится, всё заранее приготовить — место на кладбище, гроб, венки. Чтобы вам не суетиться потом. А то знаю я вас: всё в последний момент будете делать, да ещё и не по уму.
Интересный факт: дед всегда всё планировал. Даже обед. Макароны у него варились строго 7 минут. Никогда — ни секундой больше. А похороны он решил спланировать, как поездку в санаторий. Только в один конец.
— Ты в своём уме? — это уже дядя Саша встрял. — Мы тебе гроб покупать будем, пока ты тут живее всех живых?!
— А вы думали. Не купите — всё ваше наследство отправлю в приют для брошенных собак. Пусть хоть кто-то будет мне благодарен.
Вы бы видели, как побелела тётя Люба. У неё на эти деньги была надежда — в Болгарию на ПМЖ уехать. Или хотя бы кухню отремонтировать. А тут — приют. Для собак.
В итоге мы поехали. Целым автобусом. Дед заранее заказал маршрутку — «с кондиционером, не развалюху», как он сказал.
И вот мы едем на кладбище. Март. Снег ещё не растаял, но солнце яркое. Дед сидит у окна, щурится и бормочет:
— Точно не хочу рядом с бабкой. Покой мне только снится. Вы видели, как она смотрит на меня со старого портрета? Будто даже в гробу готова читать мораль.
Когда бабушка была жива, дед её называл «мой громовержец». Потому что она не разговаривала — гремела. Особенно, если он забывал выбросить мусор.
Кладбище — как кладбище. Поля, кресты, дорожки. Ходим, выбираем. Дед морщится:
— Тут тень. Там соседи. А вот это место — хорошее. Только слишком рядом с бабкой.
В итоге купили двойное место. Хотели, как лучше. На всякий случай, вдруг дед передумает с рассадкой.
Заказали гроб. Прямо в магазине. Вы бы видели лицо продавщицы, когда дед присел на край крышки и спросил:
— А можно с подогревом?
Смех смехом, а гроб выбрали дорогой. Лаковый. С резьбой. «Раз уж помирать — то с комфортом», — заметил дед и потребовал положить в список покупок подушку «чтоб шея не затекла».
Всю дорогу обратно дед распевал «Журавли» Марка Бернеса, а мы сидели в гробовом (простите за каламбур) молчании.
Прошёл год. Потом ещё один. Потом третий.
— Дед, ты чего? — спрашивал я как-то. — Ты же собрался в мир иной. Гроб уже плесенью покрылся.
— Так я ж не знал, что тут так интересно, — ответил он, ставя в землю сваю для новой бани. — Тут, сынок, жара, пенсия капает, соседи молчат, бабка в раю — идеальные условия.
И ведь правда. Он строил баню. САМ. В девяносто с лишним лет. Один. Без посторонней помощи. Упрямо, ежедневно, с чувством.
— Дед, тебе не жарко? — спросила как-то тётя Люба.
— А я не для жары, я для духа строю. Мне, чтоб пропотеть, не в морг надо, а в парилку. Вот и строю.
Врезка: Он реально построил. Настоящую русскую баню. С полками, кадушками, берёзовыми вениками. Потом написал на двери: «Дом предсмертного наслаждения».
На 97-летие он собрал всех. Заказал торты, вино, баян. Танцевал. Танцевал, Карл. С Ларисой Ивановной, вдовой из соседнего дома. А потом заявил:
— Раз уж я пережил собственные похороны, надо строить детскую площадку. Нам теперь праправнук нужен. Чтобы на чём-то с горки катался.
— Ты с ума сошёл, — сказала мама.
— Лучше с ума, чем с лестницы. У меня, между прочим, все дома без травм. Вот вы и подумайте, кто тут старый, а кто неразумный.
И он начал строить площадку. Привёз доски. Нарисовал проект. Рассчитал смету. Отослал праправнучке список покупок — «только не китайское барахло».
А помните, как все боялись старости? Что она — про слабость, про одиночество, про апатию? А у деда старость — как рок-н-ролл. Только вместо гитары — молоток.
Сейчас ему 98. Он пишет мемуары. Начал с главы: «Как я похоронил свою смерть и построил баню».
Он говорит, что смерть потерялась. Забыла адрес. Или решила не торопиться, потому что, видимо, у него тут лучше.
Иногда я думаю — может, в этом и есть секрет долголетия? Не ждать конца, а строить начало. Каждый чёртов день.
Потому что дед не готовился к смерти. Он делал всё, чтобы жизнь не закончилась случайно.
И знаете что?
Он до сих пор хранит тот гроб. В гараже. Для гостей. Удобный, говорит, когда спины болят.