Ты когда-нибудь слышал, как человек разговаривает с козой?
Не бормочет себе под нос. Не ругается в сердцах. А именно — ведёт разговор. С паузами. С вопросами. С ответами. С интонацией.
Я слышал. И больше скажу — видел.
Это был мой дед. Девяносто пять лет. Живёт в деревне. Один.
Я приехал навестить его осенью, когда яблоки падали прямо на голову, как воспоминания, которые давно хотел забыть. Он сидел под старой яблоней с ножом и что-то тихо говорил. Подошёл ближе и замер.
— Ну и что ты думаешь об этом, Марусь? — спросил он.
Коза фыркнула и продолжила жевать траву.
— Тоже считаешь, что я был дураком? Ну да, бывает.
Я невольно засмеялся. Дед поднял голову и посмотрел на меня ясными, колючими глазами.
— Ты что, смеёшься надо мной? Думаешь, всё — крыша поехала?
— Ну... — я пожал плечами, — просто необычно. С козой говорить — это уже как бы...
Он махнул рукой.
— Я прошёл войну. Дважды учился в институте, был директором, ездил по всему Союзу, вёл собрания, подписывал приказы. А теперь живу в глуши и разговариваю с козой.
Пауза.
— Но знаешь, в чём разница между мной и тем стариком с соседней улицы? Он тоже один, но ему нечего сказать ни козе, ни самому себе. А мне есть.
В деревнях козы — как домашние психотерапевты. Только молчащие. Но, может быть, именно в этом их сила?
Я тогда не знал, что эта фраза про "есть что рассказать" засядет у меня в голове, как игла. Что я буду вспоминать её в метро, на шумных вечеринках, перед сном.
А ведь он прав.
Иногда мне кажется, что к старости люди делятся не на бедных и богатых, не на здоровых и больных, а на тех, кому есть, и тех, кому нечего сказать.
Кому нечего вспомнить.
Кому нечего объяснить.
— А что ты ей рассказываешь, дед? — спросил я через пару дней, когда мы пили чай у печки.
Он ухмыльнулся.
— Про любовь. Про предательство. Про завод, который мы поднимали с нуля. Про мать твою, когда она ещё была маленькой и теребила мне ухо, пока засыпала. Про то, как я однажды не пришёл на свидание — и потом жалел об этом всю жизнь.
Я застыл.
— А почему ей? Козе?
— Потому что она слушает. Не перебивает. Не спорит. Не говорит: «да брось ты, не грузись». Она просто жрёт траву и ждёт следующую историю.
В 60-х в СССР существовала реальная практика: «лечить» одиночество стариков — не людьми, а животными. Собака, кошка, или... да, коза. Потому что им всё равно. А значит — безопасно.
Ты когда-нибудь слышал, как старик плачет?
Не от боли, не от страха.
А от воспоминаний, которые жгут сильнее, чем пуля.
Однажды я пришёл и увидел, как он сидит в сарае, обняв козу за шею. Слёзы текли по его лицу, но он продолжал говорить.
— Я не простил её. Понимаешь, Марусь? Я думал — забуду. А теперь поздно. А она вон на фото — улыбается. Всё забыла, а я нет...
Я хотел спросить, кого он имеет в виду. Бабушку? Или ту, свидание с которой он пропустил?
Но не решился. Не потому, что боялся ответа.
А потому, что понял — он разговаривает с кем-то, кто его понимает. А я, в свои тридцать, возможно, — нет.
С возрастом мы учимся быть проще. И одновременно — глубже. Раньше ты выбирал между пивом и вином. А теперь — между тем, чтобы сказать правду или промолчать навсегда.
Я часто думаю: а что останется от меня, если доживу до девяноста пяти?
Телефон? Фото? Песни в Spotify? Или просто тишина?
Будет ли у меня коза, которой есть что рассказать?
Или я стану тем соседом с другой улицы?
Тем, кто пил. Кто гнал бабку в гроб. Кто прожил жизнь, не сказав ни слова о том, что у него внутри.
Не потому что нечего было сказать. А потому что боялся.
Один старик в деревне, умирая, сказал: «Я хотел быть писателем. Но всё откладывал. Теперь умираю. Напишите за меня».
Я не знал его. Но, может быть, этот рассказ — для него тоже.
Когда дед умер, я приехал на похороны.
В сарае стояла та самая коза. Молча.
Я подошёл и, не зная зачем, присел рядом.
— Привет, Марусь.
Она фыркнула.
И вдруг, я заплакал.
Потому что понял: ей теперь тоже не с кем поговорить.
А мне — не у кого учиться говорить.