Часть 2: Тюрьма и первая попытка унизить
Предыдущая часть:
Наконец, облачившись в робу, она опустилась на нижнюю койку и уставилась в бетонный пол. Скрип пружин прокатился гулким эхом по камере, словно ознаменовав её «прибытие» в этот новый страшный мир. Соседка с холодной усмешкой вернулась на верхнюю койку и снова углубилась в свою потрёпанную книгу, будто ничего не произошло.
— Добро пожаловать в ад, — произнесла она с мрачноватой насмешкой. — Надеюсь, ты крепкая, потому что, судя по тому, что я слышала, некоторые уже успели придумать, как повеселиться с «воровкой».
Сквозь зарешёченное окно сочилось багровое закатное свечение, превращавшее стены камеры в тревожные оранжево-красные пятна. Елена зажмурилась, пытаясь представить себе улыбающуюся Марию и вспомнить то безусловное тепло, которое девочка всегда дарила ей. Но даже это светлое воспоминание теперь осквернялось виноватым взглядом, который она заметила в последние мгновения перед арестом. Какая-то мысль не давала ей покоя: не упустила ли она чего-то важного в этой истории?
Гул шагов в коридоре выдернул её из размышлений.
— Эй, воровка! — раздался хриплый голос. — Завтра у нас прогулка, посмотрим, как ты там себя покажешь. Не терпится мне показать тебе, что тут бывает с такими «мадам»! — насмешка прозвучала, словно вызов, и кто-то злобно расхохотался.
Наутро Елене позволили выйти в тюремный двор, с растрескавшимся серым бетоном. Темно-синяя форма, ещё не выцветшая и не принявшая форму её тела, явно выделяла её среди остальных. В воздухе висело напряжение, и Елена чувствовала десятки недоброжелательных взглядов, словно каждый считал своим долгом оценить «новенькую».
Перед тем как открыть дверь камеры, соседка хмуро посоветовала:
— Держись ближе к стене, никому не смотри в глаза. Тут многие только и ждут повода…
И Елена, тяжело сглотнув, шагнула на залитый утренним светом двор.
Во дворе тюрьмы несколько заключённых, сидевших в углу за картами, вдруг поднялись, будто хищники, готовящиеся к нападению. Елена узнала среди них голоса тех, кто днём ранее отпускал оскорбления в её адрес. Во главе этой компании стояла рослая женщина со шрамами на руках — именно она и направилась к Елене, а остальные сомкнулись полукругом, отрезая ей путь к отступлению.
— Так это и есть наша «знаменитая» гувернантка, которая обокрала свою хозяйку? — насмешливо проговорила предводительница, и в её голосе звучало презрение. — Наверное, ты хорошо насмотрелась на все богатства, пока убиралась в комнате хозяйки?
Круг заключённых сужался. Елена пыталась сохранять спокойствие, хотя сердце отбивало бешеную дробь. Одна из женщин с жёсткой ухмылкой резко толкнула её в плечо.
— Расскажи-ка, «тетушка», каково это — обкрадывать людей, которые тебе доверяют? Поди, легче, чем по улицам рыскать, да? Достаточно было ходить, улыбаться и двадцать лет строить из себя святую!
Собравшиеся расхохотались. Елена ощутила противный привкус страха во рту.
— Я ничего не крала! — твёрдо заявила она, сама не ожидая от себя такой стойкости. — Я невиновна.
Эти слова лишь усилили волны насмешек. Предводительница подошла почти вплотную, её горячее дыхание обожгло лицо Елены.
— Невиновна? Здесь никто не невиновен, дорогуша. Разница лишь в том, что мы хотя бы не строим из себя образцовых. Ты же хуже всех — прикидываешься порядочной, а сама воруешь, — каждое слово жалило, проникая глубоко в и без того раненую душу Елены.
Остальные начали скандировать что-то вроде «воровка», напевая это в издевательском ритме. Звук эхом разносился по двору и привлекал всё больше зрителей. Стиснутый круг сокращался, пока одна из самых агрессивно настроенных заключённых не толкнула Елену снова, сильнее, отчего та пошатнулась.
— Ой, извини, «мадам» — насмешливо процедила она. — Я не привыкла к таким нежным!
Раздался новый взрыв смеха. Елена, пошатнувшись, пыталась удержать равновесие, но её толкнули с другой стороны, будто в некой жестокой игре в кошки-мышки, где ей отвели роль загнанной добычи. Охранники стояли поодаль, равнодушно наблюдая, словно видели в этом обыденную тюремную сцену. Один из них даже зевнул.
Кольцо вокруг Елены сжималось. Она чувствовала, как по спине стекает холодный пот. Главарь схватила её за седую прядь волос и дёрнула:
— Знаешь, что мы тут делаем с такими «воришками», а особенно с теми, кто прикидывается невинной овечкой? — прошипела она, и у Елены сердце сжалось от ужаса. Остальные двигались ближе; в их взглядах читались либо злобное веселье, либо бессильная ярость. Кто-то демонстративно плюнул на землю у ног Елены.
— Стыдно смотреть на таких, как ты. Мы хоть не притворяемся, что мы белые и пушистые!
Солнце нещадно пекло, раскаляя бетон двора, но Елена чувствовала лишь леденящий холод внутри. Мысли её вновь вернулись к Марии, к тихим утрам на кухне особняка, к сказкам, которые она рассказывала девочке. И тут же всплыло в памяти виноватое лицо ребёнка, от которого внутри всё сжалось. Но вместе с этим воспоминанием внутри Елены возникла твёрдость.
— Можете думать что хотите, — произнесла она тихим, но решительным голосом. — Но я знаю, кто я такая.
Эта уверенность только ещё больше распалила толпу. Главарь схватила Елену за воротник.
— Правда? Ну, давай тогда посмотрим, кто ты на самом деле, «святоша».
Высокая заключённая встала за спиной Елены, загораживая обзор. Предводительница оскалилась в зловещей улыбке:
— Знаешь, что хуже всего? Воровка, которая не хочет признаться, что она воровка.
Она едва заметно кивнула, и Елена почувствовала, как чьи-то сильные руки вцепились ей в плечи. Паника захлестнула её: бежать некуда.
Голоса вокруг слились в зловещий хор:
— Покажи ей, что бывает с воровками!
Круг заключённых стал таким тесным, что Елена едва видела небо над головой. Воздуха заметно не хватало, а от женщин веяло глухой яростью. Предводительница снова приблизилась, и в её глазах плясала холодная, расчётливая жестокость.
— Теперь ты узнаешь, что такое настоящая жизнь, гувернантка. Здесь нет твоей «богатой хозяйки», которая могла бы заступиться. Нет избалованной девчонки, которую ты обманывала. Добро пожаловать в твой новый дом, — процедила она.
Щёлкнув пальцами, предводительница дала знак, и Елена поняла, что всё самое страшное ещё впереди. Первый удар в живот вышиб из неё дух. Ноги подкосились, но крепкие руки, державшие её, не дали упасть, вынуждая видеть дальнейшее. В глазах потемнело от резкой боли — и тут Елена ощутила, как что-то выпало из кармана.
Это была маленькая, сложенная вчетверо фотография, которую она успела спрятать во время обыска. Листок скользнул по пыльному двору и замер у ног предводительницы, которая с кривой усмешкой подняла его.
— Что это у нас тут? Воспоминания о прежней жизни? — поинтересовалась она, разворачивая снимок грубыми пальцами.
На фотографии была Мария, весело улыбающаяся за кухонным столом, с чашкой горячего шоколада. Один из тех тихих, счастливых моментов из прошлой жизни, которая теперь казалась далёкой и нереальной. Увидев в руках предводительницы этот снимок, Елена ощутила, как сердце сжимается от боли и тоски.
Остальные заключённые с любопытством подались вперёд.
— Это дочь её хозяйки, — буркнул кто-то, и атмосфера вдруг ощутимо сместилась.
Предводительница ещё раз взглянула на Елену. В её взгляде уже не читалось прежней бессердечной злобы — скорее, любопытство и лёгкое замешательство.
— Зачем ты хранишь её фотографию? Чтобы вспоминать, что украла у неё?
Елена, собрав все силы, выпрямилась, несмотря на пульсирующую боль во всём теле.
— Мария мне как родная дочь, — прошептала она сиплым, но твёрдым голосом. — Я с рождения наблюдала, как она растёт, успокаивала, когда ей было плохо, рассказывала сказки. Называйте меня как хотите, бейте, но не смейте сомневаться в моей любви к этому ребёнку.
В словах Елены звучала такая неподдельная искренность, что наступила короткая, напряжённая пауза. Предводительница снова посмотрела на фотографию. Черты её лица, огрубевшие от долгих лет в тюрьмах, смягчились на миг. Тут же подошла пожилая заключённая и заглянула ей через плечо. Её собственное лицо тенью затуманила печаль.
— Моя дочь была примерно в том же возрасте, когда меня посадили, — пробормотала она скорее себе, чем остальным.
Сквозь эту короткую реплику будто пробился общий для всех тихий стон — многие из женщин не видели своих детей годами, и улыбка Марии на снимке стала для них болезненным напоминанием об утраченных моментах.
Предводительница медленно сложила фотографию. Когда она подняла глаза, на лице снова лежала непроницаемая маска:
— И зачем ты продолжаешь это хранить? Ведь от этого только больнее.
Елена робко протянула дрожащую руку, и к её удивлению предводительница без возражений вернула снимок.
— Потому что я уверена: в этой истории что-то не сходится, — ответила Елена, бережно касаясь фотографии Марии. — Она смотрела на меня так странно, когда меня уводили… Будто… — Она запнулась, осознав, что впервые озвучивает эти опасения вслух.
Несколько заключённых переглянулись, словно в её словах ощутили нечто знакомое. И атмосфера вокруг действительно стала меняться: агрессия перетекала в непонятное напряжение и ожидание.
Женщины всё ещё стояли вокруг Елены, но вместо злости в их взглядах появилась настороженная любознательность. Предводительница переплела руки на груди и смотрела на Елену оценивающе, со знанием дела.
— Ты и впрямь считаешь, что это была подстава? Что кто-то специально подкинул драгоценности в твою сумку? — спросила она уже без прежней насмешки, скорее с интересом.
Елена прижала к груди фотографию, словно желая этим движением защитить Марию и все свои счастливые воспоминания. — Я не могу всего объяснить, — ответила она негромко, — но я двадцать лет проработала в этом доме. Зачем бы мне вдруг начинать воровать? И почему я должна была оставлять драгоценности в собственной сумке?
— А как хозяйка отреагировала, когда нашла их? — вмешалась одна из молчавших до этого заключённых.
Вопрос застал Елену врасплох и перенёс её мысленно в тот день.
— Она… она не выглядела удивлённой, — проговорила Елена медленно вслух, словно впервые осознавая это. — На самом деле она позвонила в полицию ещё до того, как обыскала мою сумку.
По кругу прокатилась волна молчаливого понимания. Многие здесь хорошо знали, что такое несправедливость и как легко можно стать жертвой чужих интриг.
Солнце уже клонилось к горизонту, а это означало, что прогулка подходила к концу и охранники вот-вот начнут уводить заключённых. Предводительница сделала шаг к Елене — она всё ещё выглядела внушительно, но в глазах читалось что-то иное.
— Слушай, «гувернантка». Если ты не врёшь — тебе придётся самой докопаться до правды. Запомни одно: порой самые близкие причиняют самую большую боль, — сказала она, после чего кивнула остальным, и заключённые разошлись, оставив Елену в одиночестве со смятой фотографией Марии.
Возвращаясь в камеру, Елена ощущала, как каждый её мускул протестует от боли, но сознание оставалось удивительно ясным. Слова предводительницы звенели в голове, переплетаясь с воспоминанием о виноватом взгляде Марии и триумфальной улыбке Виктории. Прижимая снимок к груди, Елена прошептала про себя:
— Я выясню правду, моя девочка… даже если это будет последнее, что я сделаю.
В ту же минуту из глубин памяти выплыла какая-то давно подмеченная деталь о том, что она видела в особняке незадолго до ареста. На первый взгляд пустяк, но теперь, в новом свете, казалось, именно в ней мог скрываться ключ к разгадке. У Елены бешено заколотилось сердце: возможно, в её воспоминаниях хранится то, что приведёт её к спасению.
А в это время в особняке царила своя мрачная тишина. Мария лежала на жёсткой постели в комнате Елены, сжимая подушку гувернантки, точно спасательный круг в бушующем море. В комнате, обычно аккуратной и уютной, стало холодно и пусто без Елены. Бежевые занавески трепетали от лёгкого ветерка, принося запах цветника, о котором когда-то так нежно заботилась Елена. Девочка тихо плакала, уткнувшись лицом в знакомую наволочку:
— Почему тебя здесь нет? Почему ты не пришла рассказать мне сказку? — всхлипывала она.
Вдруг тишину прорезал вой сирены, и Мария резко подняла голову. В маленькое окно она увидела, как к воротам дома подъезжают две полицейские машины. На заднем сиденье одного из автомобилей сидел её шестнадцатилетний брат Григорий.
Подросток смеялся и болтал с двумя другими парнями, выглядя скорее скучающим, чем обеспокоенным, словно вся эта ситуация была для него лишь мелким неудобством.
— Только не снова, Гриша… — прошептала Мария, заметив, что её брат, как всегда, одет в дорогую одежду, теперь испачканную краской из баллончика.
Звук хлопнувшей двери и громкие голоса внизу заставили Марию сильнее свернуться калачиком на кровати Елены. Глубокий голос её отца, Станислава, смешивался с жёсткими репликами полицейских, а насмешливый тон Григория звучал, как всегда, дерзко и вызывающе.
Виктория, её мать, говорила сдержанным и холодным тоном, будто стараясь сохранять лицо даже в такой момент:
— Только не это… Как будто нам недостаточно скандала с гувернанткой! Теперь ты ещё и опозорил нас!
— Да ладно тебе, — с насмешливым смешком ответил Григорий. — Эту старую женщину всё равно арестовали. Какая разница?
Мария осторожно соскользнула с кровати и подошла к двери. Босые ноги бесшумно ступали по холодному полу. Сквозь небольшую щель она увидела, как в зеркале в холле отражаются полицейские. Григорий стоял между двумя полицейскими, его школьная форма была измазана краской, а на лице играла самодовольная улыбка. Он что-то печатал на телефоне, совершенно игнорируя хаос, который устроил.
— Станислав Викторович, — начал один из офицеров, — вашего сына задержали за вандализм в историческом районе. Ущерб значительный.
Виктория ходила по холлу взад-вперёд, стуча каблуками, как метроном.
— Гриша, ты понимаешь, что происходит? Пресса уже обсуждает эту кражу, а теперь ещё и это!
— Ну и что? — пожал плечами Григорий, не отрывая взгляда от телефона. — Все уже забыли эту историю с Еленой. Никому нет дела до служанки.
Мария почувствовала, как сжалось её сердце, когда брат упомянул Елену с такой пренебрежительностью.
Станислав начал подниматься по лестнице, вероятно, чтобы забрать какие-то документы из кабинета. Он на мгновение замер возле двери комнаты Елены, где пряталась Мария. Девочка затаила дыхание, боясь, что её заметят, но отец только раздражённо вздохнул и продолжил путь, пробормотав что-то о том, что Григорий разрушает репутацию семьи.
Снизу доносился голос Григория:
— Ну и отстой. Мне из-за этого пришлось идти в участок! Я из-за этой ерунды пропустил вечеринку.
Григорий, продолжая переписываться в телефоне, начал подниматься по лестнице. Полицейский шёл за ним. Проходя мимо двери комнаты Елены, Григорий даже не взглянул в её сторону, будто всё, что было связано с этим местом, не имело для него значения.
— Мне нужно переодеться, — бросил он скучающим тоном. — Этот запах краски невозможно выносить. Елена всегда стирала мою одежду, когда я пачкался. Теперь придётся ждать, пока новая домработница научится.
Слёзы снова потекли по лицу Марии, когда она услышала, как её брат говорит о Елене, словно о простой служанке, которую легко заменить.
Виктория осталась в холле и тихо обсуждала с офицером, как замять скандал.
— У нас и так достаточно проблем с этим губернатором… Нам не нужно, чтобы о нас плохо думали, — говорила она.
Мария села на пол, прислонившись к холодной стене. Одиночество захватило её с головой. Без Елены в доме не осталось никого, кто бы по-настоящему заботился о её чувствах, вытирал слёзы или рассказывал истории, которые делали этот мир менее страшным.
В особняке продолжался хаос, а Мария пряталась в комнате своей любимой Елены. Среди всей этой неразберихи её взгляд случайно упал на прикроватный столик, где лежала книга, которую они читали вместе. На мгновение мир замер, когда она заметила то, чего раньше не видела: между страницами торчал маленький клочок бумаги. Сердце девочки забилось быстрее, а сквозь слёзы в груди зажглась искорка надежды.
— Неужели?.. — прошептала она, вытирая глаза рукавом платья. — Неужели она что-то оставила для меня?
Тем временем в кабинете разгорался спор. Станислав с силой захлопнул дверь, оказавшись лицом к лицу с Григорием, который продолжал беззаботно отвлекаться на свой телефон. На его дорогой одежде всё ещё виднелись пятна краски.
Мария, сжимая в руках фартук Елены, молча проскользнула в кабинет, пока дверь не успела захлопнуться до конца, и спряталась за одной из тяжёлых бархатных штор.
— Ты не мог бы хотя бы на минуту отложить телефон? — крикнул Станислав дрожащим от гнева голосом.
Григорий закатил глаза, медленно убрал устройство в карман, демонстративно не спеша. В этот момент в кабинет вошла Виктория. Каблуки гулко стучали по благородному деревянному полу, а красные ногти тихо барабанили по столу. Она смотрела на сына со смесью раздражения и презрения.
— Ты вообще понимаешь, что ты наделал? Сначала скандал с гувернанткой, а теперь тебя ловят за порчу общественного имущества! — Виктория говорила резко, но сдержанно.
Григорий издевательски рассмеялся и плюхнулся в кресло, явно наслаждаясь моментом.
— Пожалуйста, мама. Никто уже не помнит эту историю с Еленой. Она была просто служанкой, которая украла несколько побрякушек. Такое постоянно случается.
Сжимая фартук Елены, Мария почувствовала, как её сердце сжалось от слов брата.
Станислав шагнул к сыну, его лицо раскраснелось от ярости.
— «Просто служанка»? Так ты это видишь? Она двадцать лет работала в этом доме, а ты смеешь так говорить?!
Григорий лишь отмахнулся.
— Именно так, отец. Двадцать лет она убиралась, готовила, выполняла свою работу. Это не делает её членом семьи. Она просто наёмный работник. И, как выяснилось, нечестный.
Виктория подошла ближе, холодно улыбаясь, и поправила свои идеально уложенные волосы.
— В этом он прав, Стас. Она была всего лишь гувернанткой, которая воспользовалась нашим доверием.
Она повернулась к сыну:
— Но давай не будем менять тему. Гриша, о чём ты думал, когда разрисовывал стену?
Григорий медленно поднялся, подошёл к окну и лениво посмотрел наружу.
— Я думал, что мне скучно. Этот дом скучный. Хотелось хоть немного веселья. Выбирай любой ответ, который тебе больше нравится.
Отец с силой ударил кулаком по столу. Мария, затаив дыхание, вздрогнула в своём укрытии.
— «Веселье»?! Ты хоть понимаешь, сколько будет стоить ремонт? И насколько ты испортил репутацию нашей семье? Тебя задержала полиция, и ты считаешь это смешным?!
Григорий снова усмехнулся, его тон оставался равнодушным.
— Папа, успокойся. Просто заплати штраф, и всё. Мы же не разорились, когда Елена украла все эти украшения, верно?
Виктория подошла к сыну, и в комнате тут же запахло её дорогими духами.
— Ты заходишь слишком далеко, — сказала она холодно. — Мы с твоим отцом решили: хватит. Ты отправляешься в школу-интернат.
На лице подростка впервые исчезло высокомерие. Он резко повернулся к матери.
— Что? Вы не можете так поступить! А как же мои друзья? Мои вечеринки?!
Станислав сделал шаг вперёд. Его голос прозвучал как удар:
— Можем. И сделаем. Всё уже решено. Ты уезжаешь завтра утром.
Григорий начал нервно расхаживать по кабинету, словно зверь в клетке.
— Это нелепо! Я не сделал ничего плохого! Все рисуют на стенах, все развлекаются! Ты не можешь выгнать меня из дома за это! — возмущённо выкрикнул он.
Виктория скрестила руки на груди, её голос звучал холодно, как лёд:
— Дело не только в этом, и ты это знаешь. Всё твоё поведение выходит из-под контроля. Может быть, несколько месяцев вдали от дурного влияния помогут тебе прийти в себя.
Подросток сердито пнул стул.
— «Дурное влияние»?! Вы только посмотрите, кто бы говорил! Это вы наняли воровку, чтобы она за домом смотрела!
Мария, спрятавшаяся за тяжёлыми шторами, почувствовала, как горячие слёзы потекли по её щекам. Её сердце сжалось, когда она услышала, как снова оскорбляют Елену.
Станислав шагнул к сыну. Его голос звенел от сдерживаемого гнева:
— Хватит! Ты едешь в интернат, и это не обсуждается. Радуйся, что после того, что ты устроил, мы не отправили тебя куда-нибудь похуже.
Внезапно за занавесками раздалось приглушённое всхлипывание, и все в кабинете на мгновение замерли. Виктория нахмурилась, направив взгляд в сторону укрытия:
— Там кто-то есть.
Сердце Марии замерло. Она ещё крепче сжала фартук Елены, как будто это могло защитить её. От передника всё ещё исходил нежный аромат ванили с кухни, и девочка почти физически почувствовала, как ей не хватает тепла Елены.
Григорий раздражённо фыркнул, даже не обращая внимания на напряжённость момента:
— Отлично. Теперь ещё и плакса Маша подслушивает. Вот чего мне не хватало.
Мария затаила дыхание, наблюдая, как Виктория делает шаг к шторам. В этот момент её разум заполнили воспоминания, нахлынувшие, словно волны.
Она вспомнила, как Елена впервые нашла её плачущей под кухонным столом после очередной вечеринки, когда родители оставили её наедине с Григорием, который даже не заметил её отсутствия. Елена ничего не спрашивала. Она просто села рядом, предложила чашку тёплого молока с печеньем и начала рассказывать сказки: о принцах, которые на самом деле были лягушками, и о лягушках, которые становились принцами. Постепенно всхлипывания Марии сменились смехом.
Шаги Виктории приближались, но воспоминания заполнили каждую частицу сознания Марии. Её захлестнули образы, как Елена вытирала ей слёзы, когда никто не пришёл на школьный концерт, ведь Григорий снова пропадал на запрещённой вечеринке, а родители были заняты светскими мероприятиями.
— Иногда, моя дорогая, — говорила Елена, крепко обнимая её в тот день, — люди, которые должны нас защищать, слишком заняты своими делами. Но это не значит, что ты одна.
Мария вспомнила, как Елена вечерами играла с ней на пианино на кухне, аплодируя каждому звуку, будто это был концерт в самом большом театре.
В ту ночь, когда Григорий вернулся домой невменяемым, громя всё вокруг, Елена отвела Марию в свою комнату.
— Ты видела звёзды за окном, моя малышка? — прошептала она, обнимая девочку. — Они кажутся далёкими и одинокими, но на самом деле они образуют прекрасные созвездия. Так же и мы: даже в самые тёмные дни наша любовь создаёт своё собственное созвездие.
Виктория была уже в нескольких шагах от шторы. Мария почувствовала, как резкий запах дорогих духов матери смешался со знакомым тёплым ароматом фартука Елены. Этот контраст заставил её почувствовать болезненный комок в горле.