Городская

— Ты себя в зеркало видела? На кого похожа? Городская, называется! — Анна Петровна поставила чугунок на плиту с таким грохотом, что занавески на окнах вздрогнули.

— А что мне, по-вашему, надеть для работы в огороде? Вечернее платье? — Катя отложила нож, которым чистила картошку, и выпрямилась.

— У нас тут, милая моя, так не разговаривают со старшими. Тоже мне, принцесса выискалась, — свекровь поджала губы и демонстративно отвернулась к окну. — Пятый месяц живёшь, а толку никакого.

За окном разливалось июльское солнце. Деревенский дом Петровых утопал в зелени, а воздух пропитался запахом укропа и влажной земли после утреннего дождя. Катя глубоко вдохнула, досчитала до пяти и снова взялась за нож.

— Анна Петровна, я стараюсь. Честно.

— Стараешься? — свекровь фыркнула. — А чего ж тогда Васька твой в дырявой рубахе ходит? Машка-то, Клавдина сноха, уже троих родила и мужика своего в порядок держит. А ты?

Катя сжала нож крепче. Год назад она и представить не могла, что окажется в деревне. Городская девушка, секретарь в строительной компании, выйти замуж за Васю, сына своей начальницы, и переехать в его родной дом... Нет, такого сценария в её жизни точно не было.

— Мама! Не начинай, а? — На пороге кухни появился Вася, рослый, широкоплечий, с виноватой улыбкой. — Катюша нормально справляется.

— Нормально? — Анна Петровна всплеснула руками. — Горожанка твоя даже грядки полоть не умеет! Вчера половину укропа повыдергала, зелень от сорняков не отличает!

— Я учусь, — тихо сказала Катя, не поднимая глаз от картошки.

— Учится она! В твоём возрасте я уже хозяйство вела, мужа кормила, двоих детей растила!

Вася неловко переминался с ноги на ногу.

— Пойду, крышу у сарая подлатаю.

— Беги-беги, — кивнула Анна Петровна. — От неё подальше. А то глянь, какая выдра — слова поперек сказать нельзя, сразу в бутылку лезет.

Катя отложила нож и вытерла руки о фартук.

— Анна Петровна, я понимаю, что вы скучаете по Лизе, прежней девушке Васи, но...

— Не смей! — свекровь стукнула ладонью по столу так, что подпрыгнули чашки. — Не смей даже упоминать её имя! Лиза была нашей, деревенской. В ней душа была!

— А во мне, значит, нет? — Катя почувствовала, как к горлу подступает комок.

— А что в тебе есть? Ногти крашеные да юбка выше колена. Руки не из того места, за скотиной ходить не умеешь...

— Я никогда раньше не жила в деревне!

— А надо было думать, прежде чем за моего Васеньку цепляться. Нечего с тобой цацкаться! — Анна Петровна поставила на стол тарелку с квашеной капустой. — Гляди, капуста прошлогодняя, до сих пор как свежая. А ты даже засолить ничего не умеешь.

В дверях показалась голова соседки, Клавдии Михайловны.

— Аннушка, ты не занята? Я тебе семена привезла, те самые.

— Заходи, Клава, — просияла Анна Петровна. — А то я тут со снохой мучаюсь. Не пара она нашему мальчику, хоть тресни.

Клавдия вошла, смерила Катю оценивающим взглядом.

— И правда, городские они все такие... хлипкие. Моя Машка вон — кровь с молоком. И пироги печёт, и с детьми справляется.

— Я пойду, помогу Васе с крышей, — сказала Катя, снимая фартук.

— Куда? — всполошилась свекровь. — А обед кто готовить будет? Э, нет! У нас так не делают! Сначала кормёжку заканчивай, потом можешь идти, куда хочешь!

— Я уже всё почистила, — Катя показала на кастрюлю с картошкой.

— А мясо? А подливка? Ты думаешь, мужика картошкой накормишь? — Анна Петровна покачала головой и повернулась к соседке. — Вот видишь, Клава, с чем приходится жить. Вася у меня как сыр в масле катался, а теперь...

— Я всё приготовлю, Анна Петровна, — Катя вернулась к столу. — Просто не надо...

— Не указывай мне! — отрезала свекровь. — Сказала — делай. Мне тут ещё городские не командовали!

Катя рывком взяла чугунок и начала заливать картошку водой. Руки дрожали, вода плескалась через край.

— Эх, горе луковое, — вздохнула Клавдия. — Моя Машка первым делом поварёшку освоила. Мужик голодный — мужик злой, это каждый знает.

— Машка твоя, Машка... — пробормотала Катя, размешивая подливку. — Что ни день, то Машка.

— А что Машка? — тут же насторожилась Анна Петровна. — Завидуешь? Так и надо — учись, как настоящей хозяйкой быть!

Катя промолчала, нарезая лук мелкими кубиками. Когда-то в Москве она гордилась своим умением готовить пасту карбонара и лазанью. Но здесь, в деревне, это не впечатляло никого. Её салаты с рукколой называли «травой», а ризотто — «размазней».

— Вася сегодня целый день на солнцепёке, — продолжала свекровь, перебирая семена. — Крышу латает, забор чинит. А ты его чем кормить собралась? Кашей этой, городской?

— Это называется гуляш, Анна Петровна.

— Гуляш, не гуляш — мужику мясо нужно. Настоящее! — Свекровь встала и, оттеснив Катю, заглянула в сковородку. — Эх, смотреть больно. Сейчас покажу, как надо.

Она так резко выхватила поварёшку из рук невестки, что на плиту брызнул жир. Шипение масла разлилось по кухне вместе с тяжёлым вздохом Клавдии.

— У Машки всё от природы получается, — вставила соседка. — Видно, душа к этому лежит.

Катя отошла к окну. Во дворе Вася, раздетый по пояс, забивал гвозди в крышу сарая. Футболка висела на заборе, по спине стекали капли пота. Полгода назад он сам предложил ей переехать сюда, убеждал, что деревенский воздух — это то, что им обоим нужно.

«Мама строгая, но справедливая. Она тебя полюбит, вот увидишь», — говорил он тогда. Катя ему поверила. В конце концов, о чём она мечтала с детства? О настоящей семье. О доме, где пахнет пирогами и уютом. О детях, бегающих по просторному двору.

— Эх, горе луковое, — повторила Клавдия, теперь уже с показным сочувствием. — Аннушка, ты смотри, как затуркала девку. Она стоит, как неживая.

— А что мне, в ножки ей кланяться? — фыркнула свекровь. — Избаловали их в городах, думают, что по щелчку пальцев всё будет. А тут работать надо!

— Да работаю я, — не выдержала Катя. — С утра до ночи. То огород, то готовка, то стирка...

Свекровь повернулась к ней, наставив поварёшку, как указку:

— А то кто ж за тебя делать будет? Я всю жизнь вкалывала, и ничего — жива. И дом держала, и Васеньку растила. А тебе всё не так, всё не эдак!

Клавдия понимающе покивала, хотя секунду назад защищала девушку. Катя стиснула зубы и посмотрела на мелькающую во дворе фигуру мужа. «Когда же он наконец заступится?» — подумала она, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.

Обед прошел в напряженном молчании. Вася уплетал гуляш, изредка поглядывая то на мать, то на жену. Катя едва притронулась к еде, гоняя кусочки мяса по тарелке. Анна Петровна громко вздыхала, наблюдая за ними.

— Васенька, тебе добавки положить? — свекровь потянулась к кастрюле.

— Не надо, мам, я сыт, — отмахнулся Вася. — Вкусно, Кать.

Анна Петровна поджала губы.

— Это я доделывала. Твоя бы подливка комом встала.

— Нормальная была подливка, — впервые за обед подала голос Катя.

— Ой, только не начинайте, — Вася отодвинул тарелку. — Целый день на солнце, башка трещит. Хоть дома покой будет?

— А нечего мне указывать, как готовить! — Анна Петровна резко встала. — Я за этой плитой тридцать лет стою. Меня тут еще... учить!

Катя грохнула вилкой о тарелку.

— Никто вас не учит! Я просто сказала...

— Хватит! — Вася хлопнул ладонью по столу. — Вы как кошка с собакой. Мама, не наседай на Катю. Катя... — Он осекся, глядя в глаза жене. — Не заводись с полоборота.

— Я и не завожусь, — тихо ответила Катя. — Я только хотела приготовить обед.

— Приготовить обед — это одно, а закосячить и выпендриваться — совсем другое, — фыркнула свекровь.

— Мам...

— Что «мам»? Я не слепая! Она все делает наперекосяк, а я молчать должна?

Вася потер виски.

— Я пойду, полежу немного. — Он встал из-за стола. — До вечера еще кучу дел переделать надо.

— Полежи, сынок, — мгновенно смягчилась Анна Петровна. — А мы с Катериной посуду приберем. Тарелки вымоет хоть, уж такое-то сможет.

Вася вышел, а Катя осталась наедине со свекровью. Повисла тишина, нарушаемая лишь звоном посуды.

— Не пара ты ему, — вдруг произнесла Анна Петровна, складывая вилки. — Ты городская, а он — деревенский до корней. Вам не ужиться.

— Мы любим друг друга, — Катя подняла подбородок. — Это главное.

— Любовь? — свекровь скривилась. — Да что ты знаешь о любви? Любовь — это когда сорок лет бок о бок, в горе и в радости, в бедности и в болезни. А не это вот... танцы-шманцы.

Катя промолчала, собрав в стопку тарелки.

— Вы думаете, я не стараюсь? — наконец спросила она. — Что мне всё равно?

— Вижу я, как ты стараешься, — усмехнулась свекровь. — Как на каторге живешь. Сморщишься каждый раз, когда навоз нужно убрать или печку растопить.

— Я просто... никогда этого не делала раньше.

— То-то и оно! — торжествующе кивнула Анна Петровна. — У Васеньки другая судьба должна быть. Лиза бы...

— Опять Лиза? — Катя едва сдержалась, чтобы не швырнуть тарелки в раковину. — Так верните её, если она такая идеальная!

— Языкастая ты больно. Глаза дерзкие. Такая и мужика-то не удержишь.

— Я — его жена! — Катя повысила голос. — Это вы должны уважать наш выбор!

— Чей выбор? — Анна Петровна достала из буфета чистое полотенце. — Васькин? Охмурила его в городе своём, окрутила...

— Никто никого не охмурял! Мы полюбили друг друга!

Хлопнула дверь, и на пороге показалась статная женщина с пирогом в руках — Глафира Степановна, мать троих сыновей из соседнего дома.

— Ой, я не вовремя? — Женщина переводила взгляд с раскрасневшейся Кати на сердитую Анну Петровну.

— В самый раз, Глаша, — свекровь моментально сменила тон на приветливый. — Проходи, чайку попьем.

— Я пирог принесла, с вишней, — Глафира поставила на стол свое творение. — А чего это у вас тут такой шум?

— Да вот, учу невестку уму-разуму, — вздохнула Анна Петровна. — А она всё не понимает, что в деревне свои законы. У нас тут как заведено — мужик глава, а жена ему поддержка во всём.

— И правильно, — кивнула Глафира. — Василий — хороший парень, работящий. Ему хозяйка нужна под стать.

Катя почувствовала, как краснеют щеки. Она повернулась к раковине и начала с силой тереть тарелки, будто пытаясь стереть с них все обидные слова, сказанные в этой кухне.

— Помню, Петя мой, царствие ему небесное, — продолжала Глафира, — любил, чтобы печка всегда топлена, щи наваристые, да рубаха свежая. Мужику в поле работать, а бабе при доме хлопотать.

— Слышь, Катерина? — Глафира повернулась к ней. — Ты бы училась у Анны Петровны. Она всю жизнь хозяйством заправляет, любому фору даст.

Катя промолчала, с остервенением натирая тарелку.

— Она не слушает, — вздохнула свекровь. — Говорю ей: «Испеки хлеб домашний», а она нос воротит. Щи варить не умеет, капусту квасить не хочет учиться.

— Может, она просто другому учена? — предположила Глафира, с удовольствием принимая чашку чая.

— Ничему она не учена! — отрезала Анна Петровна. — Ногти красить да по магазинам шастать — вот и вся наука.

Тарелка выскользнула из рук Кати и с грохотом упала в раковину. К счастью, не разбилась.

— Ну вот! — всплеснула руками свекровь. — Руки-крюки! Это бабкин сервиз, между прочим, фамильный.

— Цел ваш сервиз, — Катя повернулась, вытирая руки полотенцем. — Я, пожалуй, пойду. Проветрюсь.

— А посуда? — возмутилась Анна Петровна.

— Я закончу, когда вернусь.

— Эка куда! У нас так не делают! — свекровь поднялась. — Начала — доделывай до конца.

Катя стояла, крепко сжимая полотенце. Внутри всё клокотало. Пять месяцев унижений, придирок, насмешек. Пять месяцев попыток угодить, вписаться, стать своей. И всё безрезультатно.

— Анна Петровна, — она старалась говорить спокойно, — я сделаю всё, что должна. Просто мне нужно... подышать.

— Ишь ты, «подышать»! — передразнила свекровь. — А скотину кто поить будет? А бельё с верёвки снимать? Туча заходит, гроза будет.

В дверях появился сонный Вася.

— Что за крики? — он недоуменно оглядел кухню.

— Твоя городская фифа работать не хочет, — выпалила Анна Петровна. — Посуду бросила и гулять собралась.

— Катя, в чём дело? — Вася потёр лицо ладонью.

— Ни в чём! — вдруг выкрикнула Катя, швыряя полотенце на стол. — Всё прекрасно! Я — никчёмная жена, бездарная хозяйка, неблагодарная невестка и вообще — «не пара твоему мальчику»!

Вася растерянно переводил взгляд с жены на мать.

— Мам, ты опять за своё?

— А чего она? — вскинулась Анна Петровна. — Работы боится, всё ей не так! Нам тут белоручки не нужны.

— Я не боюсь работы! — Катя почувствовала, как у неё дрожит голос. — Я боюсь того, что для вас я всегда буду чужой. Что бы я ни делала — всё не так!

Глафира отодвинулась от стола, явно чувствуя себя неловко.

— Я, пожалуй, пойду...

— Сиди, Глаша, — отрезала Анна Петровна. — Чего уж теперь скрывать. Пусть всем ясно будет, что в моём доме творится!

— В вашем доме, — эхом отозвалась Катя. — Именно. Это всегда был и останется ваш дом. Не мой. И не наш с Васей.

— Катя... — попытался вмешаться муж.

— Нет, Вась, пора это прекратить, — она повернулась к нему. — Пять месяцев я пытаюсь стать частью этой семьи. Пять месяцев я терплю упрёки, насмешки, постоянное сравнение с Лизой! Я не железная!

— А о нас ты подумала? — повысила голос свекровь. — Каково нам с твоими городскими замашками? С твоим вечным недовольством?

— Я не была недовольна! — Катя всплеснула руками. — Я была... потерянной! Мне нужно было от вас немного понимания. Поддержки. Терпения. Вы хоть раз показали мне, как правильно квасить капусту? Нет! Вы только критиковали, если я делала не так.

Вася шагнул к ней.

— Катюш, успокойся...

— Не буду я успокаиваться! — Катя отшатнулась. — Я всё решила. Я уезжаю. В город. К родителям. Хватит этого... этого ада!

— Вот и правильно! — Анна Петровна ударила ладонью по столу. — Давно пора! Нечего тут моему сыну жизнь калечить!

— Мама! — Вася резко повернулся к ней. — Хватит!

— Что «хватит»? — не унималась Анна Петровна. — Скажи спасибо, что сама уходит! А то бы ты всю жизнь промаялся с этой... недотёпой!

— Я сказал — хватит, — голос Васи стал неожиданно твёрдым. — Катя никуда не поедет.

— Это ещё почему? — свекровь упёрла руки в боки.

— Потому что я её люблю, — просто ответил он. — И если она уедет, я уеду с ней.

Повисла мёртвая тишина. Глафира замерла с чашкой в руках, Анна Петровна ошарашенно смотрела на сына.

— Куда ж ты поедешь? — наконец выдавила она. — Тут твой дом, твоя земля...

— Дом там, где моя семья, — Вася подошёл к Кате и взял её за руку. — А моя семья — это Катя.

— Не городской ты! Пропадёшь в их каменном муравейнике!

— Не пропаду, — он покачал головой. — Работа найдётся. Руки есть, голова тоже.

— Вась, — тихо сказала Катя, — ты правда поедешь со мной?

— А ты думала, я тебя отпущу? — он слабо улыбнулся. — Только я не хочу уезжать. Это наш дом, Кать. И я хочу, чтобы мы жили здесь. Вместе.

— Но твоя мама...

— Мама, — Вася повернулся к Анне Петровне, — либо ты принимаешь Катю как мою жену, как часть нашей семьи, либо мы уезжаем. Сегодня же.

Глафира тихонько охнула. Свекровь открыла рот, но слова застряли у неё в горле. Она молча смотрела на сына, словно впервые его видела.

Анна Петровна опустилась на стул, как подкошенная. Её лицо побледнело, губы задрожали.

— Ты... бросишь мать? — в её голосе больше не было властности, только растерянность и страх.

— Не бросаю, мама, — Вася присел рядом, но руку Кати не отпустил. — Я выбираю свою семью. Как ты всегда учила.

Глафира поставила чашку и начала подниматься.

— Я, наверное, пойду...

— Сиди, Глаша, — вдруг тихо сказала Анна Петровна. — Всё равно завтра вся деревня знать будет, как меня сын родной променял на...

Она осеклась, глядя на Васино лицо.

— Не меняю я тебя, мам, — он покачал головой. — Просто ты совсем загнобила Катюшу. А она для меня — всё.

Катя стояла, почти не дыша. Никогда прежде она не видела мужа таким решительным. Таким... мужчиной.

— Если бы папа был жив, — продолжал Вася, — он бы не позволил тебе так обращаться с моей женой. Он уважал людей, помнишь?

Анна Петровна вздрогнула при упоминании мужа.

— Твой отец был добрым человеком, — прошептала она. — Слишком добрым. Обманывали его все кому не лень.

— И кто обманул тебя, мам? — мягко спросил Вася. — Катя? Чем?

Свекровь молчала, теребя край фартука. Потом вскинула голову.

— А если она тебя бросит в городе своём? Если найдёт другого? Что тогда? Куда пойдёшь?

— Домой, — просто ответил он. — К тебе. Но этого не случится.

Глафира кашлянула.

— Мой Сашка так же говорил, когда в Москву с Танькой своей уезжал. Прижился ведь, квартиру купили, детишки пошли...

— Вот-вот, — подхватил Вася. — Люди справляются, мам. И мы справимся, если что.

Анна Петровна долго молчала, глядя в одну точку. Потом глубоко вздохнула и повернулась к Кате.

— Никогда не думала, что скажу такое, но... видно, правда любит он тебя.

Катя почувствовала, как к горлу подступает ком.

— Люблю, — кивнула она. — И никогда не брошу. Клянусь вам.

— Не мне клянись, — отмахнулась свекровь. — Ему.

Она встала и одёрнула фартук.

— Ладно. Твоя взяла, сынок. Пускай живёт тут... невестка. Учиться будем... вместе.

В последнем слове было столько неохоты, что Вася не удержался от улыбки, а Глафира хмыкнула в чашку.

— А ты, Катерина, — Анна Петровна впервые назвала её по имени, без поучительного тона, — завтра покажу тебе, как капусту правильно квасить. Раз уж остаёшься.

Катя только кивнула, не доверяя своему голосу. Вася обнял её за плечи, крепко прижав к себе.

— Вот и хорошо, — вздохнула Глафира, отставляя недопитый чай. — Мир в семье — главное дело. А я пойду, от греха. Пирог-то ешьте, вкусный.

Она шмыгнула к выходу, но на пороге остановилась.

— Анна, не серчай, но девка-то у вас... с характером. Такая с пути не собьётся. И Васю не отпустит.

Хлопнула дверь. На кухне остались только они втроём — семья.