Коридор пахнет лекарствами, как больница, где я провёл последние два года. Сын привёз меня сюда , сказав: «Тебе будет лучше». Лучше? Здесь даже часы тикают громче, чем в моей старой квартире.
Сгорбленный силуэт отца у окна стал привычным пейзажем. Сын, Андрей, смотрел на него украдкой, чувствуя вину, разъедающую душу. Болезни не щадили старика, превращая его жизнь в череду мучительных дней. Ноги болели так, что он почти не мог ходить, руки дрожали, память слабела. Андрей понимал – дальше так нельзя.
Мысль о доме престарелых, словно змея, заползла в его сознание, отравляя каждый вздох. Он отгонял ее, уверяя себя, что есть другие варианты. Но реальность была жестока. Работа, семья, заботы – у Андрея просто не хватало сил и времени, чтобы обеспечить отцу должный уход.
И вот настал день, когда решение было принято. Слова дались с трудом, голос дрожал. Отец выслушал молча, в глазах читалась усталость и смирение. Он все понимал. Может быть, даже чувствовал облегчение.
В 70 лет я превратился в пакет с таблетками. Артрит, гипертония, слабое сердце — как в той статье из газеты о доме престарелых, где старики становятся «инвалидами, которых надо спрятать».
Сын устал звонить врачу каждую ночь. «Пап, ты не даёшь мне жить», — сказал он, когда я упал в ванной. Его голос дрожал, но решение было твёрдым.
Вещи собраны в пакет: тёплые носки, книга Чехова, фото жены. Её уже нет, а я всё ещё жду её улыбки в этом чужом месте
В машине, по дороге в дом престарелых, царила тягостная тишина. Андрей пытался говорить о чем-то, но слова застревали в горле. Он видел, как отец смотрел в окно, на проплывающие мимо деревья, словно прощаясь с жизнью.
Уже потом, стоя у окна своей квартиры, Андрей думал о том, правильно ли он поступил. Он знал, что сделал все, что мог. Но чувство вины не отпускало. Оно преследовало его, напоминая о том, что он отдал отца в чужие руки, в место, где ему будет одиноко и тоскливо. И как бы он ни убеждал себя, что это было единственное верное решение, в глубине души он знал – он предал его.
Здесь все — тени
Сосед по комнате, Игорь Фёдорович, смотрит в окно. «Знаешь, как меня сюда засунули?» — спрашивает он. Не отвечаю. Зачем? Его история — моя история. Дети уезжают, а мы становимся мебелью в доме, где даже кровати пронумерованы. Ужин в столовой: каша, кефир, тишина. Сидим, как в аэропорту, где все ждут рейса, которого не будет. Медсёстры улыбаются, но их глаза пусты. Они видят в нас «пациентов», а не людей.
Сын приезжал сегодня. Принёс яблоки и новый халат. «Ты же хотел, чтобы я был счастлив», — сказал он, а я кивнул. Но ночью, когда сосед храпел, как паровоз, я думал: «Счастье — это не то, что ты дышишь. Это то, что ты помнишь». В пишут: «Дети часто чувствуют вину, отправляя родителей в пансионаты». Но я не хочу его вины. Он работает, воспитывает внуков. А я… я уже не могу даже носки связать.
Утро начинается с таблеток. Их семь штук: от давления, боли, забывчивости. Руки дрожат, как у пианиста из кинофильма, который разучился играть. Вчера попытался выйти в сад — ноги подкосились. Теперь сижу у окна, глядя на листья, которые падают, как мои силы. «Возможно, это естественно», — думаю я. Как в пьесе, где старость сравнивают с осенью. Но осенью есть красота. А здесь… только запах лекарств. Иногда я рисую. Карандашом, который дала медсестра. Получаются кривые линии — руки не слушаются. Но вчера Ира-медсестричка, сказала: «Дедушка, это как в музее!». Она не поняла, что я рисовал её улыбку, чтобы не забыть, как выглядит счастье.
Ещё я слушаю радио. Шансон. Песни про любовь и разлуку. Они напоминают мне жену, её смех, который звенел, как стекло. Сын говорит: «Ты должен принять». Но как принять, что жизнь — это комната с двумя койками и телевизором, который не ловит «Первый канал»? Психологи советует: «Ищите смысл в мелочах». Но мои мелочи — это письма, которые я пишу и не отправляю. «Может, сбежать?» — думал я ночью. Но куда? Даже до туалета иду, держась за стену.
Эпилог: я — не воск
Сегодня медсестра сказала: «Вы привыкнете». Не хочу привыкать. Хочу, чтобы сын забрал меня домой. Но он не заберёт. Только я ещё помню, как строил дома, как учил сына кататься на велосипеде. Теперь моё тело — руины, а память — последний оплот.
P.S. Иногда я мечтаю, что умру во сне. Тогда сын не будет чувствовать вину. Но я не умираю. Я просто… жду.