Из серии "Как мы с Вовкой. Лето с пионерским приветом"
Сегодня нас ожидал конкурс военно-патриотической песни. Ещё за несколько дней нам сказали, что будут приглашены ветераны из соседнего села. И нужно отнестись к этому со всей ответственностью. Уж что-что, а ответственность — это про меня. Главное, не перестараться. Даже с ответственностью необходимо знать меру. Но не всегда получалось соблюсти ту тонкую грань между «ответственно» и «так вышло».
Конкурс должен был начаться во второй половине дня. После тихого часа. Мне же за этот тихий час нужно было окончательно подготовиться и как-то незаметно смыться из лагеря. На это время уже была назначена встреча с Мишкой. Он должен был принести самый главный реквизит для нашего выступления. Я заранее был в восторге от своей идеи, но, как это часто бывало, при её реализации возникли небольшие отклонения от первоначального плана. Хотя, если сказать честно, то реализация превзошла все мои ожидания. Как, впрочем, и ожидания наших вожатых, включая самого старшего в лагере. Но отклонилась она очень сильно.
Сложив из наших вещей некое подобие меня на кровати, мы накрыли всё одеялом, и я приготовился к «побегу». Через окно вылезать было рискованно. Оно выходило на дорогу к столовой, и кто-нибудь мог меня заметить. Тогда я решил вылезти через умывальник.
— Ты куда? — остановил меня Алексей, заметив, как я вышел из комнаты.
— Попить.
— Давай быстро. Туда и обратно, — сказал он и закрыл дверь своей комнаты.
Заметив на веранде Матрасиху, которая игнорировала распорядок, я как можно тише пробрался в умывальник. Там было спасительное окно. Осторожно открыв его, я залез на подоконник. Спустив ноги вниз и держась руками, стал осторожно спускаться. В какой-то момент я понял, что так мне неудобно, и решил развернуться к окну лицом. В момент моего акробатического разворота я понял, что чем-то за что-то зацепился. Это что-то начало трещать. Я понял, что зацепился трусами. Мои отчаянные попытки отцепиться ни к чему не приводили. Смирившись с поражением, я отпустил руки и рухнул вниз. Поднявшись и осмотрев себя, я понял, что в моём и так небогатом гардеробе не хватает теперь внушительного куска от тех самых трусов. Он остался висеть на том самом гвоздике. С другой стороны, всё могло быть и хуже. Ведь на том гвоздике вместо трусов могла бы остаться часть моей задницы, прикинул я. Или вообще мог остаться без них. Так что меня это не остановило. Петляя между деревьев, сверкая частью зада, как олень, я мчался на место встречи.
Мишка меня уже ждал на условленном месте.
— У вас, у городских, даже трусов целых нет, что ли? — усмехнулся он, обратив внимание на мой вид.
— Принёс? — вместо ответа сразу спросил я.
— Конечно, — он достал из мешка резиновую перчатку. — Свежая, — гордо резюмировал он. — Свиная.
— А побольше не было? — я рассматривал перчатку и не мог сообразить, как я её теперь пронесу в корпус. И самое главное, что я скажу, если меня вдруг поймают на обратном пути. До этого момента план был проработан в голове до мелочей, чуть более поздние события я тоже себе представлял. Но план моего возвращения в отряд с реквизитом был либо потерян в извилинах мозга, либо, что больше похоже на правду, был проигнорирован при разработке.
— Скажи спасибо и за это.
Я, конечно, шутя спросил, не было ли перчатки побольше. Потому что она оказалась куда больше, чем я мог представить в своём воображении. Но взял её, заверив Мишку в том, что уговор в силе, и если всё пройдёт нормально, то вечером он получит свои пряники.
— А может что-то пойти ненормально? — напрягся он.
Исходя из своего опыта, я предположил, что ненормально может пойти всё, но Мишке знать об этом необязательно. Если уж началось всё с того, что я трусы свои порвал, то чем всё закончится, вообще неизвестно. Тем не менее жажда славы заставляла меня верить в лучшее.
— Всё под контролем, — заверил я его.
Обратно пробирался уже чуть ли не ползком. Один раз чуть не нарвался на нашего Бояныча. Другой раз чуть не столкнулся с Сергеем Ивановичем. И если в первом случае я ещё как-то смог бы выкрутиться, то во втором вся моя затея обернулась бы полным провалом. Вряд ли старший пионервожатый, увидев меня в порванных трусах, с резиновой перчаткой, наполненной свиной кровью, посчитал бы это рядовым событием пионерской жизни.
Трудности меня ожидали и по возвращении. Я понял, что не смогу залезть обратно в окно туалета. Тем более с перчаткой. Осторожно пробравшись к окну нашей спальни, я постучал. Появилась голова Вовки.
— Держи, — протянул я ему наполненную кровью перчатку.
— Ого! — удивился он.
Тут же появилась голова Шурика.
— Ни фига себе!
— Первое место наше, — заверил я их.
Они забрали перчатку и, крикнув: «Атас!», скрылись в окне. Со стороны столовой кто-то шёл. Путь обратно был только один. Через главный вход.
Прикрывая руками дыру в трусах, я осторожно зашёл на веранду. Матрасиха дремала за столом. На цыпочках я пробирался в спальню. И когда уже почти скрылся из виду, позади меня раздалось громогласное:
— Стоять! Ты откуда?
Я развернулся. Мой ум натужно заскрипел и пытался придумать ответ в то время, когда руки прикрывали сзади остатки трусов.
— Что там у тебя в руках?
Я хотел честно ответить, что в моих руках, но предположил, что этот ответ будет пусть и честным, но немного странным.
— Я из туалета, — снова соврал я, не придумав ничего другого.
— Руки покажи, — не сдавалась она.
Я протянул ей руки и показал, что в них ничего нет.
— Иди.
Пытаясь не поворачиваться к Матрасихе задом, я стал пятиться в сторону комнаты.
— Ты чё там прячешь?
Я так понял, что это она снова ко мне и позора с трусами мне не избежать. Осталось только быстро придумать, почему они в таком виде.
— Господи! — Матрасиха была явно поражена открывшимся ей видом. — Как это тебя так угораздило?
Мне бы тут соврать что-нибудь, ну или найти более вразумительную версию, но…
— В туалет очень сильно хотел, — выпалил я.
Матрасиха заржала так, что, скорее всего, проснулся весь отряд. Я, только ответив, сообразил, что ляпнул немножко не то. Сопоставив вид моих трусов с моим неудержимым желанием сходить в туалет, Матрасиха пришла к вполне логичным выводам. А я ведь сказал, что ходил в туалет для того, чтобы не придумывать ответ про трусы. Но на деле всё вышло иначе.
— Иди, — ответила она сквозь смех и слёзы. — В следующий раз не терпи так долго.
На её хохот выбежал из своей комнаты Алексей.
— Опять ты? — увидел он меня.
Я же, подумав, что второго объяснения про трусы не вынесу, побежал в спальню.
Ребята меня уже ждали.
— Чё Матрасиха там так ржёт?
Я, ничего не объясняя, повернулся к ним задом. Теперь настал их черёд ржать.
Конечно, потом я придумал для них историю про то, что на меня напали собаки и я, как герой, отбивался. Отстоял перчатку со свиной кровью, и собакам пришлось довольствоваться только частью моих трусов. Так что данный инцидент больше не вызывал ни у кого смеха.
Наступил час славы.
Конкурс проходил в зале, где обычно показывают кино. Там была сцена. В зале расселся весь лагерь, не участвующий в самодеятельности. На первом ряду сидел Сергей Иванович и те самые ветераны из ближайшего села, для которых мы и устраивали концерт. Как самые младшие, мы выступали последними. Я решил, что так даже лучше. Наше выступление будет кульминационным и самым запоминающимся. Приз обязательно будет наш. И я не ошибся. Почти. По крайней мере, про кульминационное и запоминающееся выступление. Приз отдали другим, но если бы был ещё приз зрительских симпатий, то его, несомненно, получили бы мы.
Наконец-то близился наш выход. По сценарию мы должны были изображать отряд красноармейцев, который под песню о Щорсе идёт по импровизированному берегу. Впереди, собственно, сам Щорс под красным знаменем и за ним отряд. Для полноты картины Алексей предложил нести ещё на носилках раненого бойца. Нести было решено Вовку, ввиду того, что он самый лёгкий. Вот тогда мне и пришла эта идея. Точнее, идея пришла, когда я связал два факта. Песню, где след кровавый стелется по сырой траве, и Вовку на носилках. По сути, кровь должна была стелиться, вытекая из Щорса. Но так как никого из наших на эту роль не утвердили, то я решил внести немного импровизации в наше выступление. Естественно, я не хотел, чтобы всю славу от моей идеи присвоили вожатые. Тогда они проделают это с тем, со своим Щорсом. Тогда было решено организовать тайное общество, в которое входили только некоторые обитатели нашей комнаты. Я рассказал свой план Вовке, Шурику и Генке, и все его одобрили. Надо было раздобыть немного крови. Сначала были предложения покрасить воду или взять в столовой томатный сок, но я сказал, что должно быть всё по-настоящему. Пообещал, что договорюсь с Мишкой, но придётся наверняка чем-то заплатить. На том и сошлись.
Мы стояли в ожидании выхода на сцену. В моих жилах бурлил адреналин. В животе тоже разыгралась целая буря. Я надеялся, что ничего страшного там не происходит. А то бывает такое: переволнуешься, а потом думаешь, как до туалета добежать. Мне уже не терпелось выйти на сцену.
И вот. Впереди Щорс со знаменем, за ним небольшой отряд. Мы с Шуриком держали Вовку на носилках, в которых пряталась «бомба» этого выступления. Пронести перчатку с кровью не составило большого труда. В суматохе подготовки никто не обращал внимания на то, кто что носит. Положив её рядом с Вовкой на носилки и прикрыв тряпками, я дал Вовке булавку. В тот момент, когда отряд допоёт песню до слов «след кровавый стелется», он должен проколоть перчатку булавкой и сквозь носилки на пол начнёт капать кровь. Эффект ожидался ошеломительный.
Ведущий объявил наш выход, Бояныч начал играть. Под вступление мы медленно начали выходить на сцену. Впереди шёл Щорс с перевязанной головой и нёс флаг. За ним парочка солдат, тоже с бинтами, и следом мы, несущие на носилках Вовку. Замыкала шествие ещё пара бойцов. Песня поётся, мы идём. Наконец прозвучали наши слова.
Как только Вовка услышал про след на траве, он незаметно протянул руку в сторону перчатки и проткнул её приготовленной булавкой. Я это увидел и посмотрел на ветеранов, приготовившись ловить восхищённые взоры. Но что-то пошло не так.
Вместо того чтобы вытечь из перчатки и через дно носилок просочиться на пол, кровь стала тонкой, но упругой струйкой бить вверх и куда-то в сторону. Вовка, судя по всему, пытался предпринять какие-то действия, но чем больше он пытался что-то предпринять, тем мощнее была струя. Судя по лицам ветеранов, да и не только, ожидаемое впечатление было произведено.
Те, кто шел впереди, сначала не видели, что следом за нашим отрядом кровь не стелется, а уже брызжет во все стороны. Но тут достало и до них. Щорс, не допев «Кто под красным знаменем раненый идёт?», обернулся, чтобы посмотреть, что там происходит. Матрасиха, которая находилась на той стороне сцены и должна была нас встречать, тоже заметила замешательство отряда, но поначалу ничего не поняла. Она стала знаками показывать нам что-то вроде «идите сюда, продолжайте движение». Алексей, который был позади нас и провожал нас на сцену, тоже увидел, как из Вовки, пульсируя, бьёт струя красной жидкости. Он попытался вспомнить сценарий нашей песни и место, где всё должно было случиться. Но, видимо, не нашёл такого места в своей памяти и тоже стал махать руками, предлагая вернуться. Кровь долетела уже до ветеранов и Сергея Ивановича. Он вытер рукой то, что попало ему на лицо, и, не веря своим глазам, попробовал жидкость на вкус. Лицо его выразило что-то, совсем не похожее на восторг. Только Бояныч невозмутимо продолжал играть мотив героической песни.
В общем, отряд замешкался и дезорганизовался. Те, кто был впереди носилок, и, собственно, сам Шурик решили идти на зов Матрасихи. Я же, обернувшись назад, понял, что надо возвращаться к Алексею. В том, что что-то пошло совсем не так, можно было уже не сомневаться. Из Вовки, точнее из перчатки, находящейся возле него, хлестала кровь уже во все стороны. И если узкому кругу посвящённых в детали было понятно, что происходит, то остальным — нет. В итоге мы, как лебедь, рак и щука, не могли согласовать, куда двигаться. Шурик тянул носилки с Вовкой вперёд. Я же, наоборот, назад. В какой-то момент одна рука у меня соскользнула и одну ручку я выпустил. Носилки перекосило. Вовка, боясь упасть на пол, схватился одной рукой за край носилок, а другой продолжал держать перчатку с кровью, которая, не прекращая, поливала всё вокруг. Тут Шурик тоже не выдержал и выпустил носилки из рук. Вовка грохнулся на пол, а отряд разбежался в разные стороны под аккомпанемент баяна, продолжающего исполнять композицию про героический поход Щорса.
Со стороны это выглядело, скорее всего, эпически.
Вовка, упав на пол, плюхнулся прямо на перчатку с остатками крови. Хоть значительная её часть уже просочилась, оставляя кровавый след в радиусе примерно пяти метров, немало ещё оставалось внутри. Мишка постарался на славу, заправив перчатку под завязку. Под весом Вовки она не выдержала и хлопнула…
Находясь уже за сценой, я услышал, как кто-то из вожатых в зале крикнул: «Врача!» Не знаю, кому они хотели вызвать врача. Матрасихе, которая от увиденного на сцене грохнулась без чувств? Или Вовке, который с ног до головы в крови скользил по сцене, пытаясь выбраться из недопетой песни за кулисы?
Зал временно затих. Ожидаемых аплодисментов не последовало. Но нас, скорее всего, теперь ожидала послепремьерная встреча с благодарными и восторженными зрителями. Особенно с Сергеем Ивановичем.