Алекс провел рукой по холодному корпусу машины, чувствуя под пальцами шрамы металла. Каждая вмятина хранила память: вот след от гаечного ключа, когда в ярости швырнул инструмент после пятого сгоревшего транзистора; там – изогнутая панель от удара кулаком в ту ночь, когда понял, что уравнения сходятся.
Запах паяльника щипал ноздри едкой гарью, перебивая аромат дешевого растворимого кофе. В треснутой кружке с надписью «Лучшему папе» плавала маслянистая пленка – подарок дочери, которой теперь не существовало. Или еще не родилась? Мысли путались, как разноцветные провода на столе, где под слоем схем и конденсаторов пряталась фотография 1957 года: Игорь Степанов на фоне спутника, сжимающий в руках трофейный немецкий осциллограф.
Экран замигал кроваво-красным. 15 июля 1965 года. Дата гильотиной отсекла дыхание. Именно тогда дед исчез, оставив в архивах КГБ четыре слова в графе «причина смерти»: «экспериментальный инцидент термического характера». Алекс сглотнул ком в горле, проводя пальцем по стеклу монитора.
Там, в цифровых глубинах, пряталась сканированная записка с корявым почерком: «Если время – океан, то мы всего лишь чайки, тырящие чипсы у волн». Последняя строчка, которую Игорь написал перед тем, как стать призраком советской науки.
– Ну что, профессор, – Алекс потрогал медный рычаг, на котором еще сохранились отпечатки чьих-то пальцев, – давай проверим твою теорию о чайках.
Машина вздрогнула, как живая. Синее сияние вырвалось из трещин в реальности, превращая лабораторию в калейдоскоп теней. Воздух загустел смолой, впиваясь в кожу липкими волокнами. Где-то вдали сыграла джазовую мелодию – пластинка Эллы Фицджеральд, которую мать всегда ставила в день рождения. Или это звенит в ушах кровь?
Шаг вперёд – и ветер времени сорвал с него слои, как кожуру с луковицы. Сначала исчезло обручальное кольцо (Соня всё же выбросила его в окно в ту апрельскую ночь). Потом распались шрамы от ожогов 2019 года, когда взорвался первый прототип. Даже татуировка на запястье – миниатюрная машина Тьюринга – поплыла чернильными разводами.
«Не цепляйся», – прошептал чей-то голос, и Алекс понял, что это он сам в семилетнем возрасте, когда впервые нашел дедовы чертежи на чердаке.
Свет. Ветер. Время.
Он упал на колени, впиваясь пальцами во что-то мягкое и холодное. Снег? Нет, пепел. Горы пепла вокруг, пахнущего горелой изоляцией и... ванилью? Алекс поднял голову. Перед ним зияло окно с разбитым стеклом, за которым маячил знакомый силуэт Дворца культуры. Но не того, стеклянно-стального из его детства, а настоящего, сталинского ампира, с резными колоннами и треснувшей лепниной.
– Ты чего, дурак, в портки наложил? – хриплый голос за спиной заставил его вздрогнуть.
Поворот головы – и Алекс увидел человека в фуфайке, с папиросой в желтых зубах. На груди алел значок: «Ударник коммунистического труда».
1965-й.
Сердце ударило в ребра, когда он увидел собственные руки – молодые, без следов химических ожогов. Время не просто перенесло его. Оно омолодило.
– Эй, я тебя спрашиваю! – мужик шагнул ближе, и Алекс инстинктивно вжался в стену. Где-то вдали завыла сирена, похожая на звук дедовского патефона.
– Я... потерялся, – выдавил он, с удивлением отмечая, что говорит без своего привычного новороссийского акцента. Чистейший московский выговор, как в старых фильмах.
– Потерялся, – фуфайка фыркнула, выпуская облако махорочного дыма. – А по документам шаришь?
Алекс полез в карман, нащупав клочок бумаги. Паспорт на имя Алексея Николаевича Семёнова, 1938 г.р. Фото, где он улыбается с неестественной прямотой пионера-отличника.
– Всё в порядке, товарищ, – он вынул корочки, дрожащими пальцами показывая печать райкома.
Мужик вдруг вытянулся, лицо стало масленым от подобострастия:
– Так вы ж... из органов? Простите Христа ради, я ж не знал...
Но Алекс уже бежал, спотыкаясь о булыжники, в такт стуку каблуков по мостовой. Где-то здесь, в трехстах метрах от площади, должна быть лаборатория...
Поворот за угол – и он замер. Двухэтажный барак с облупленной вывеской «НИИ Термических Исследований». То самое здание, которое в его времени было модной кофейней с золочеными интерьерами.
Алекс прислонился к фонарному столбу, вдыхая воздух, пропитанный запахом березовых дров и выхлопами «Побед». В горле стоял ком – часть от восторга, часть от ужаса. Где-то там, за этими стенами с облезшей краской, сидел двадцатисемилетний Игорь Степанов. Дед, которого он никогда не знал. Дед, ставший призраком. Создатель машины, которую только что обуздал его собственный внук.
Он полез в карман за пачкой «Казбека» – новая привычка из чужого прошлого – и замер.
– Не время для сантиментов, – прошептал он, повторяя дедову фразу из единственного сохранившегося интервью.
Шаг к парадной. Еще один. Дверь с визгом открылась, выпустив порыв теплого воздуха, пахнущего машинным маслом и... жареным картофелем? Алекс усмехнулся. Дед всегда говорил, что гениальность требует углеводов.
Лестница скрипела под ногами, как старый корабль. Где-то на втором этаже рвал глотку радиоприемник: «Вы слушаете «Маяк»! На орбите – «Восход-2», космонавты...»
Дверь в комнату 27 оказалась незапертой. Алекс толкнул ее плечом, и мир перевернулся...
Продолжение следует...