— Коля, ты опять со своим телевизором! Хоть бы на минуту оторвался. Я тут как домработница — то постирай, то приготовь, а с кем словом перемолвиться?
Люба поставила тарелку супа на стол перед мужем. Николай даже не повернул головы, уставившись в телевизор, где шёл какой-то бесконечный сериал.
— Коля! — она щёлкнула пальцами перед его лицом. — Ты меня слышишь вообще?
Муж перевёл взгляд на жену, но взгляд был какой-то странный, полуотсутствующий.
— Тебе нельзя так нервничать, милая. Ты потом спать не будешь, — произнёс он таким тоном, словно говорил не он, а персонаж из сериала.
— Что? Какая милая? — Люба застыла с полотенцем в руках. — Ты меня милой последний раз называл, когда в восьмидесятых делал предложение.
Она махнула рукой и пошла на кухню. Тарелки загремели в раковине громче, чем обычно.
— Наш сын уехал далеко и не звонит, я понимаю твою боль, — снова донеслось из комнаты голосом Коли, но каким-то чужим, словно он играл в театре.
Люба вернулась в комнату, держа в руках недомытую тарелку.
— Коля, с тобой всё в порядке? У тебя голова не болит? Может, давление скакнуло?
Николай продолжал смотреть в телевизор, где на экране семейная пара что-то бурно обсуждала.
— Я просто устал молчать все эти годы, — произнёс Коля, повторяя интонации актёра с экрана. — Ты знаешь, как я любил тебя тогда, у фонтана?
— У какого ещё фонтана? — Люба подошла ближе, вглядываясь в лицо мужа. — Коленька, тебе плохо? Может, вызвать скорую?
— Не надо никаких врачей! — почти выкрикнул Николай, в точности копируя жест экранного героя. — Я двадцать лет прожил с тобой, но так и не сказал главного.
В этот момент в сериале зазвучала томная мелодия, герой взял героиню за руку, а Коля вдруг встал с дивана, подошёл к Любе и произнёс, глядя куда-то мимо неё:
— Мне страшно, что ты однажды уйдёшь. Каждый вечер я боюсь, что больше никогда тебя не увижу.
— Куда ж я уйду? — растерянно пробормотала Люба, выронив тарелку. Та упала на ковёр, но не разбилась. — Куда мне в шестьдесят пять уходить?
Но Коля уже отвернулся, сел обратно на диван, и его лицо снова стало отстранённым. На экране реклама стирального порошка сменилась новостями, и странное наваждение словно отпустило Николая.
— Ты что-то говорила про ужин? — спросил он обычным тоном, как будто ничего странного не произошло.
Люба села в кресло напротив, глядя на мужа широко открытыми глазами.
— Коля, ты сейчас такие вещи говорил... Про фонтан какой-то, про то, что боишься, что я уйду.
— Я? — Николай удивлённо поднял брови. — Ничего такого я не говорил. Мне телевизор мешает смотреть твоя болтовня.
— Но ты же встал и...
— Отстань, Люба. Иди лучше к своим кастрюлям. Человеку и отдохнуть нельзя.
Люба поднялась и медленно пошла на кухню. У порога она обернулась и посмотрела на мужа. Тот снова уставился в телевизор. Ей показалось, или по его щеке скатилась слеза?
— На что ты смотришь, Коля? Какой сериал?
— Да так, ерунда какая-то бразильская, — отмахнулся он. — «Сердце говорит». Дребедень для старух.
— Сердце говорит, — задумчиво повторила Люба. — А твоё сердце... молчит?
Николай не ответил. На экране снова появилась та же пара, и лицо мужа едва заметно изменилось, став немного мягче.
Утром Люба позвонила сыну в Краснодар.
— Митя, мне кажется, с отцом что-то происходит.
— В каком смысле? — в трубке раздавались детские голоса, шум посуды.
— Он стал говорить... странными фразами. И взгляд такой... будто не со мной разговаривает.
Сын вздохнул.
— Ну, знаешь, мама, он всегда был немногословным. Просто постарел, бывает.
— Нет, тут что-то другое, — Люба понизила голос, хотя Коля был в комнате перед телевизором. — Он вчера мне целую речь выдал про любовь, а потом словно забыл об этом. И всё время смотрит этот сериал.
— Какой сериал?
— «Сердце говорит». Бразильский.
В трубке раздался смех.
— Бразильский сериал? Папа? Который футбол и новости только смотрел? Мам, ты точно про нашего отца говоришь?
— Не смейся, Митенька. Мне не по себе. Он... будто цитирует этих героев. Говорит их словами.
— Слушай, может, это, как его... — сын помедлил. — Старческое? Деменция?
Люба отошла в прихожую, прикрыла дверь.
— Рановато для деменции, ему всего шестьдесят восемь. И потом, он только вечером такой. А днём как всегда — ворчливый, но нормальный. На даче копается, с соседом про политику спорит. Нет, здесь что-то другое.
— И что ты будешь делать? К врачу его?
— Пробовала предложить — наотрез отказывается. Знаешь, какой он упрямый.
На том конце что-то разбилось, кто-то заплакал.
— Мама, извини, тут у нас катастрофа местного масштаба. Перезвоню, ладно?
— Ладно, — вздохнула Люба, зная, что не перезвонит.
Вечером она снова наблюдала эту странную картину. Коля сидел перед телевизором, вцепившись в пульт как в спасательный круг. На экране красивая женщина заламывала руки:
— Неужели ты всё это время скрывал от меня свои чувства?
— Я боялся быть отвергнутым, — отвечал её экранный возлюбленный. — Ведь я простой учитель, а ты...
— Я боялся быть отвергнутым, — эхом повторил Коля и повернулся к Любе, которая штопала носок в соседнем кресле. — Ведь ты такая красивая, а я... разве я достоин тебя?
Люба уколола палец. Николай смотрел прямо на неё, но говорил голосом с экрана. И в этих словах было столько боли, сколько за тридцать лет брака она не слышала от своего молчаливого Коли.
— Достоин, — прошептала она, сама не зная зачем.
После трёх недель необычного поведения мужа Люба заметила странную закономерность. Когда он разговаривал с телевизором, в его словах мелькало всё, о чём он молчал годами.
— Мы могли бы начать всё сначала, — произнёс Коля вслед за героем сериала, но смотрел при этом на неё, а не на экран. — Я бы каждое утро делал тебе кофе, как раньше. Помнишь?
— Помню, — кивнула Люба, удивляясь собственной реакции. — Ты делал растворимый кофе и приносил мне в постель перед работой.
Коля часто заморгал, а потом, словно вынырнув откуда-то, снова уставился в телевизор.
— Ты со мной разговариваешь? — спросил он обычным своим раздражённым голосом.
— А ты со мной разговаривал минуту назад, — заметила Люба.
— Что за ерунда! Я смотрел сериал.
— И про кофе тоже говорил персонаж? Которого ты... играешь?
Николай отложил пульт и впервые за долгое время посмотрел на неё нормальным взглядом.
— Ты что несёшь, старая? Какие персонажи? Какой кофе? Ты таблетки свои пила? С головой-то всё в порядке?
Люба смахнула слезу, поднялась и вышла из комнаты. В ванной она долго смотрела на своё лицо в зеркале.
— Ты совсем из ума выжила, Любовь Ивановна, — прошептала она. — Сидишь, киваешь ему, когда он бредит. Крыша поехала на старости лет.
На следующий день Люба отметила ещё одну странность. Коля смотрел теперь не только «Сердце говорит», но и выпуски новостей — и с дикторами тоже вступал в странный диалог.
— Погода на завтра ожидается дождливая, — произнёс диктор.
— Ты не забыла зонт? — повернулся к ней Коля. — Я найду твой синий, тот, что с цветочками.
Только сын подарил ей такой зонт на день рождения месяц назад. Откуда Коля знал? Он даже не заметил подарка.
— Спасибо, не забуду, — ответила она, решив подыграть.
Что-то дрогнуло в глазах мужа, словно он на секунду вспомнил о реальности.
— Я вообще-то не с тобой, — буркнул он, но уже без прежней резкости.
Соседка Валентина, забежавшая одолжить соли, застала странную картину: супруги сидели перед телевизором, и это выглядело как обычный вечер пожилой пары. Только вот говорили они странно.
— Я хочу рассказать тебе свой секрет, — произнесла на экране девушка.
— Я хочу рассказать тебе свой секрет, — эхом повторил Коля, не отрывая взгляда от экрана, но поворачиваясь к Любе.
— Внимательно тебя слушаю, — отозвалась она мягко.
— Я... — Николай запнулся вместе с героиней, а потом продолжил: — Я так скучаю по нашим вечерам, когда мы пили чай на кухне и просто разговаривали.
— Господи, блаженные какие-то, — пробормотала соседка, пятясь к двери. — Оба что ли с катушек слетели?
Вечером Валька зашла к Зине из соседнего подъезда:
— Представляешь, захожу к Любке, а они с Николаем в какую-то дурацкую игру играют. Как дети малые! Он что-то говорит, она ему отвечает. Прямо спектакль.
— Может, они это... голубки на старости лет, — хихикнула Зинаида. — Как молодые!
— Да какие там голубки! Смотрели телевизор и беседовали с ним, как с живым. Я от них еле ноги унесла.
Люба это слышала от соседок по саду, но только посмеялась. Пусть говорят что хотят. В кои-то веки с Колей интересно! Да, странно, не по-людски, но она узнала о муже больше за три недели чудачеств, чем за три десятка лет брака.
Люба раскрыла секрет Колиного поведения случайно. Разбирая тумбочку, она обнаружила несколько таблеток и пустой пузырёк без этикетки.
С колотящимся сердцем она бросилась к участковому врачу, с которым когда-то работала.
— Галочка, посмотри, что это? Он что, сердечные без рецепта принимает?
Врач задумчиво покрутила таблетки.
— Нет, голубушка, это не сердечные. Это антидепрессанты. Довольно сильные. Откуда они у твоего?
— Понятия не имею. Ты же знаешь Колю — скорее язык проглотит, чем признается, что ему плохо.
— Постой, а как он себя ведёт? Какие симптомы?
— Да разговаривает с телевизором, а через него — со мной. Повторяет фразы из сериалов, но при этом обсуждает наши с ним дела. Будто мысли свои пропускает через этот «фильтр».
Галина сняла очки, протирая их платочком.
— Знаешь, Люба, есть такое... состояние у некоторых. Особенно у мужчин, которые всю жизнь держали эмоции в себе. В медицине это называется «аффективная алекситимия» — человек не может выразить чувства словами. Как будто между головой и сердцем провода перепутаны. А лекарства иногда дают странный побочный эффект — люди начинают говорить чужими словами, цитатами.
— И что мне делать? Запретить ему пить эти таблетки? Но он ведь станет прежним — замкнутым, колючим.
— Решать тебе, — доктор протянула ей таблетки обратно. — Только если он сам решил лечиться, значит, ему тоже тяжело от этой стены молчания между вами.
Люба не знала, что делать. С одной стороны — это же ненормально, муж разговаривает голосами телевизионных персонажей. С другой — они впервые за десятилетия стали близки.
Вечером она сидела напротив мужа, теребя краешек фартука. Как обычно, он уткнулся в телевизор.
— Мы должны поговорить! — воскликнула героиня на экране, молодая женщина в строгом костюме, и Коля вторил ей, глядя куда-то поверх Любиной головы.
— Мы должны поговорить. Я знаю, что поступал неправильно все эти годы.
Люба глубоко вздохнула.
— Почему ты молчал, Коля? Почему не мог сказать мне обычными словами, что тебе одиноко?
Коля заморгал, на мгновение возвращаясь в реальность, но телевизор снова затянул его.
— Я слишком горд, — произнёс он словами экранного героя. — Как я мог признаться, что слаб? Что боюсь потерять работу, потерять тебя? Проще не говорить ничего.
— Я нашла твои таблетки.
Николай замер, часто заморгал. Телевизионный персонаж продолжал что-то говорить, но Коля уже не повторял за ним. Он встал и щёлкнул пультом.
Наступила тишина.
— Отдай их мне, — голос его звучал хрипло, но это был его собственный голос.
— Нет, пока не объяснишь.
— Что объяснять? Выхожу на пенсию — и что? Сижу, телевизор смотрю, как овощ? А у тебя подруги, сад, пироги твои. Все на тебя не наглядятся, зовут, ждут. А я кому нужен?
— Мне нужен.
— Ага, как же! — он скривился. — Сама же всё повторяешь: «Хоть бы слово сказал, молчит целыми днями». А я что, болтать с тобой о тряпках должен? О сериалах?
— Да о чём угодно, Коля! — она всплеснула руками. — О погоде, о газете, о соседях... Я просто хочу знать, что у тебя внутри творится. Что ты чувствуешь.
— Вот чтобы чувствовать, я их и пью. Без них — как деревяшка. После завода, думаешь, легко быть человеком? Я тридцать лет за станком душу свою проматывал, домой приходил пустой.
— Но сейчас-то что мешает? Нет завода, нет начальства.
— Привычка! — выкрикнул он, и это слово повисло между ними, как сигаретный дым. — Привычка держать всё здесь! — он ударил себя в грудь.
Люба подошла к мужу, осторожно коснулась его плеча.
— Коленька, — мягко произнесла она. — Может, не в таблетках дело? Может, нам просто найти... другой способ?
— Какой ещё способ? — буркнул он, но глаза его смягчились.
Люба взяла с тумбочки пульт и решительно включила телевизор.
На экране появился канал новостей, где строгий ведущий рассказывал что-то про курс валют. Люба усадила Колю на диван, а сама села рядом.
— Я хочу попробовать... по-другому, — сказала она, беря мужа за руку. — Если тебе проще говорить через телевизор, давай так и будем.
— Ты издеваешься? — он пытался хмуриться, но в глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность.
Люба не ответила. Вместо этого она кивнула на экран, где ведущая прогноза погоды рассказывала о циклоне.
— Завтра ожидается понижение температуры, — начала диктор.
— Надень шерстяные носки, те, что я связала, — произнесла Люба, повторяя интонации ведущей. — А то мёрзнешь вечно, как мерзляк.
Коля уставился на неё с изумлением.
— Ты что делаешь?
— Помнишь, как мы ездили в Крым? — продолжала она, глядя в экран, но обращаясь к мужу. — Ты плавал далеко-далеко, а я боялась, что утонешь.
Николай вдруг рассмеялся — хрипло, непривычно, но искренне. Любе показалось, что так он не смеялся с тех самых крымских дней.
— Ну ты даёшь, Любаша.
На экране теперь показывали мелодраму. Герой признавался героине в любви.
— Я так скучал по тебе все эти дни, — говорил актёр.
— Я так скучал по тебе все эти годы, — повторил Коля, и это уже были не просто слова телегероя. — Ты где-то рядом ходила, а я не мог дотянуться.
Люба почувствовала, как щёки стали мокрыми.
— Мы с тобой два сапога пара, — сказала она. — Старые, но ещё крепкие. Куда один, туда и другой. Так?
— Неправильно, — покачал головой Коля, но не отстранился. — Ты у меня сапожок лакированный, а я — старый валенок.
— Зато тёплый, — улыбнулась Люба, кладя голову ему на плечо.
На экране что-то менялось, сцены сменяли друг друга, но они уже не следили. Телевизор работал просто как фон для их тихого разговора.
— Давай завтра в сад поедем? — предложил Коля.
— Давай. Я пирог с вишней испеку, помидоры посмотрим.
— Хорошо.
Простое слово, сказанное Колиным голосом — без телевизионного эха, без игры — прозвучало для них обоих светлее любых признаний на свете.
Телевизор шипел и мерцал в сумерках их маленькой квартиры, как старый добрый друг, который помог найти дорогу домой двум заблудившимся сердцам.