Она была крайне нелепа: спортивного телосложения, невысокая, с большими, едва ли не мужскими пальцами. А ещё с веснушками во всё лицо и копной кудряво-рыжих волос, расчесать которые оказался не в силах даже профессиональный парикмахер. Когда я увидела её впервые, то подумала: «Она похожа на клоуна». Вдобавок к этому Ева выглядела заметно старше своих лет, о чём ярко свидетельствовала тяжёлая, чуть отвисшая грудь, которой та буквально придавила меня к стене на одной из репетиций.
— Браво! — громко хлопал в ладоши наш художественный руководитель. — Очень хорошо.
В пустом зале его бурные овации производили весьма жалкое впечатление. Это был последний прогон, и всем нам очень хотелось, чтобы он остался доволен.
— Ну а теперь, — удовлетворённо выдохнул старик, — по домам. И завтра, чур, не опаздывать!
— Эрнест Владимирович, — робко окликнула я, когда тот уже направлялся к выходу. — Мне нужно с вами поговорить.
И, недоверчиво косясь на своих коллег, поспешила увести его в коридор, дабы обсудить волнующий меня вопрос с глазу на глаз.
— Я всё равно считаю, что Ева не подходит для роли Катерины.
— Опять ты за своё! — не скрывая досады, покачал головой наш художественный руководитель.
— Ну подумайте сами, — не сдавалась я, — какая из неё Катерина? В ней ни статности, ни утончённости.
— Но Катерина — бунтарка!
— Бунтарка, — согласилась я, — но при этом красивая.
Тут Эрнест Валерьевич сжал губы: подобных разговоров он не любил.
— Были бы вы мужчиной, — успокоившись, наконец, ответил он, — за такие слова вас бы вызвали на дуэль. — И потом добавил: — А к чему, собственно, весь этот разговор? Спектакль уже завтра. Или вы вновь решили пенять на меня за то, что я вечно даю вам однотипные, как вы выражаетесь, роли? Так в том нет моей вины, у вас типаж такой. Слышали, может быть, когда-нибудь похожее выражение: «Внешность диктует роли»?
— Так значит, — медленно проговорила я, — если следовать вашей логике, моя внешность диктует мне до самой смерти, если я продолжу заниматься театром, играть плакальщиц?
— Плакальщиц! — возмущённо всплеснул руками Эрнест Валерьевич. — Милая моя, кто же виноват, что вы не в состоянии осознать тот драматизм, что несут в себе ваши роли?
— Нет, как раз таки их драматизм я прекрасно осознаю, — решилась возразить я. — Каждый раз, стоя на сцене и выдавливая из себя слёзы, я ни о чём другом, помимо драматизма, и думать не могу. Иначе как же я заплачу?
— Так в чём же тогда дело?
— А дело в том, — не выдержала я, — что на носу выпускной, а я в вашем драмкружке ещё ни разу, слышите меня, ни разу не сыграла никого, кроме слабовольных, вечно страждущих особ, что половину спектакля сидят в темницах, глотая сопли, а потом их кто-то спасает! И вот впервые в жизни мы ставим пьесу, в которой есть характерная главная женская роль, и кому вы её отдаёте — этому рыжему пуделю!
Лишь сказав так, я уже поняла, что перегнула палку: «Пуделя» Эрнест Валерьевич мне точно не простит. И действительно, лицо его побагровело, а подбородок затрясся. Шумно вдохнув воздух, он нервно прокрутил ключ в замке учительской, возле которой мы стояли. Подойдя к столу широкими шагами, он неуклюже налил себе стакан воды, присел на обитый красным вельветом стул и привычным движением ослабил галстук.
— Входи, радость моя, — сипло пригласил он. — Потолкуем.
Я не была уверена в том, стоит ли теперь продолжать этот разговор, но всё же вошла, пристроившись на простеньком, почти детском стульчике напротив.
— Во-первых, — медленно начал художественный руководитель, попутно вытирая пот с шеи своим как всегда белоснежным отглаженным носовым платком, — должен тебе сказать, что ты видишь ситуацию лишь под одним углом. Вот ты сказала, что никогда не играла никого, помимо «плакальщиц», а вспомни, какие мы ставили спектакли. Много в них было главных женских ролей?
— Нет.
— Правильно, потому что мы элементарно не могли себе позволить ставить другие. Кружок у нас маленький. Одни ещё слишком юны, чтобы играть серьёзные роли, опять же привлекать выпускников тоже некрасиво — нужно ведь и другим шанс дать. Ну и что у нас получается? Что основной костяк состоит всего из четверых человек: двое парней и две девушки. А теперь ответь мне: кто играл Дюймовочку или, например, Белоснежку, Снегурочку, Джульетту в конце концов?!
— Я.
— Правильно. А вот Ева, скажем, могла бы их играть?
— Нет, не могла.
— Вернее будет сказать: она для них не подходила. Да и мне, по правде говоря, так казалось, ведь для этих ролей прекрасно подходила ты. В тебе есть и утончённость, и девичья хрупкость, и красота…
— А чего во мне нет, чтобы, к примеру, играть Катерину?
— Дерзости, — не стал юлить Эрнест Валерьевич. — Я бы даже сказал, стервозности и наглости. А главное, если ты попытаешься их изобразить, тебе не поверят. Понимаешь, ты словно нежный цветок. Нет у тебя на лице отпечатка горького житейского опыта, который мог бы послужить причиной для порождения этих чувств.
— А у кого он есть?
— Помимо таланта, — проигнорировал он мой вопрос, — и в самом человеке должно сидеть что-то такое, отчего ему дают определённые роли. Если не можешь понять, поверь мне на слово: амплуа Бьянки тебе больше к лицу. Если тебя это успокоит, — чуть подумав, добавил Эрнест Валерьевич, — на тебя, радость моя, элементарно приятно смотреть. А больше мне, пожалуй, добавить нечего.
В конечном счёте разговор снова свёлся к уже заученной мысли: внешность диктует роли. По дороге домой я неоднократно прокрутила в голове наш с ним разговор. Из всего выходило: чтобы играть волевых персонажей, мне необходимо набраться жизненного опыта. Но между тем я прекрасно осознавала и другое: если в театре на тебя однажды повесили клеймо, от него уже не отделаешься.
Не дойдя до подъезда каких-то двадцати метров, я решительно развернулась и зашагала по направлению к центру. Там уже зажглись огни разноцветных вывесок и кишел народ. Блуждая мимо кафе и ресторанов, я свернула в тёмный двор, где, как я знала, располагался нынче популярный бар. Я слышала про него от ребят из драмкружка, но никогда в нём не бывала. По словам Стаса, паспорт здесь не спрашивали.
Остановившись у входа, я достала из сумочки помаду и наспех накрасила губы. Мама вечно уверяла меня, что с макияжем я выгляжу ярче и старше.
— Джин-тоник, будьте добры, — уверенно и, как мне думалось, развязно потребовала я.
Бармен, мужчина средних лет, безропотно подал мне заказ, после чего вновь сосредоточился на протирании стойки. Заняв место в уголке, я сделала глоток — джин-тоник оказался чем-то похож на лимонад. Однако уже на третьем глотке у меня неожиданно сильно закружилась голова. Решив сбавить обороты, я медленно потягивала его в течение получаса, исподтишка наблюдая за посетителями заведения.
Сначала моё внимание привлекла толпа студентов, что громко шумела на диванах в конце зала. Сколько их было конкретно, я так и не смогла сосчитать. Отчасти потому, что энергичные молодые парни вечно перемещались, то бегая на перекур, то собираясь в небольшие группки у бильярдных столов, но в большей степени, конечно, из-за того, что в глазах у меня уже слегка двоилось. Однако я всё же сумела разглядеть среди них и тех, что ни на минуту не отлучались от своих спутниц. Они коротали время, без остановки нашёптывая им на ухо нечто весьма провокационное, отчего наряженные девушки нередко громко вскрикивали, взвизгивали и иногда даже смеялись. Я же к тому времени, превозмогая нахлынувшую истому, заказала вторую порцию джин-тоника.
— Какая скука! — вдруг раздалось где-то совсем близко.
Я не сразу поняла, что звук идёт снизу. Стулья за барной стойкой были очень высокими, так что, сидя там, я глядела поверх ближайших столов.
— Я подойду, — резко поднявшись, вновь заговорила женщина.
И не успела я найтись с ответом, как она, шустро запрыгнув на стул, уже сидела по левую руку от меня.
— Несчастная любовь? — приветливо улыбнувшись, спросила она.
Я отрицательно покачала головой. Честно сказать, её внезапное появление заставило меня оробеть, несмотря на весь выпитый алкоголь. Я вообще не привыкла, чтобы кто-либо так стремительно сокращал со мной дистанцию. «Интересно, сколько она уже за мной наблюдает? — между тем думала я. — Может, приличия ради завязать пустяковый разговор? Хотя с какой стати, я совсем её не знаю! Сама подошла — пусть сама и начинает». Примерно такие мысли роились в моей голове, пока женщина продолжала молча изучать меня. Я сразу же приметила этот её взгляд. Она именно изучала, анализируя буквально всё, начиная с одежды и заканчивая мимикой.
— Вы что-то про скуку говорили, — наконец не выдержала я.
— Да, — едва заметно кивнула в ответ незнакомка. — Сегодня меня лишний раз ужаснула предсказуемость человеческой жизни, и в поисках надежды я пришла сюда.
— В бар? — недоверчиво уточнила я.
— В бар, — вновь кивнула моя собеседница. — А куда же ещё?
Впервые с момента нашего разговора я обратила внимание на её одежду. Типичный офисный червь: светло-коричневые сапоги из искусственной кожи, серые брюки, белый свитер крупной вязки, на руке изящные часы — единственный элемент бижутерии. Русые волосы, аккуратно подстриженные до плеч, косметика отсутствовала вовсе. Рядом со столиком, за которым она недавно сидела, на вешалке висели серое полупальто и бледно-розовый шарф. Средних размеров сумка, по форме напоминавшая советский школьный портфель, была перекинута через плечо.
— Пытаетесь определить, чем я занимаюсь?
В ответ я лишь невнятно пожала плечами. «Скорее я пыталась определить: пьёте вы или нет», — в мыслях усмехнулась я, однако ничего не сказала.
Мне было откровенно всё равно на то, заскучает ли она, поэтому поддерживать диалог не старалась. Тем не менее эта особа отчего-то не спешила отсаживаться. Подперев голову рукой, она продолжала таращиться прямо на меня, будто так и надо. На сей раз я пообещала себе не сдаваться столь скоро и поэтому упорно молчала как рыба до тех пор, пока второй бокал джин-тоника не был осушён.
— Повторите, пожалуйста, — обратилась я к бармену.
— А мне, будьте добры, чай с лимоном, — добавила женщина, заметно повеселев. — И всё-таки, что же с вами случилось? — Она развернулась ко мне всем телом, закинув ногу на ногу, и обхватила обеими руками колено.
— Вы психотерапевт? — ответила я вопросом на вопрос.
— Нет! Что вы, нет! Моя профессия весьма далека от этого. Я всего лишь…
— Ужасаетесь предсказуемостью человеческой жизни и в поисках надежды ходите по барам.
— В том числе, — перестав улыбаться, серьёзно кивнула моя собеседница. — Мне показалось, мы с вами похожи.
На вид ей было слегка за сорок. По отсутствию кольца на пальце нетрудно было предположить, что она не замужем. Детей, скорее всего, тоже нет.
— Разве вас не ужасает, что всё всегда повторяется? — тем временем продолжала она. — Эта жизнь от выходных до выходных, от отпуска до отпуска, заполненная примерно одними и теми же событиями, одними и теми же развлечениями, которые уже давно никого по-настоящему не веселят.
Внезапно голос её начал уплывать куда-то очень далеко. Она что-то всё говорила и говорила, а я лишь кивала и периодически роняла в ответ своё невнятное «да». Пёстрая гирлянда бутылок, что стояла ровными рядами за спиной бармена, как-то сама собой ожила, начав сперва колыхаться, подобно волнам, а потом и вовсе извиваться, напоминая разноцветных бумажных змеев.
— И эти однотипные роли, — вдруг услышала я собственный голос. — Когда смешной девке за просто так отдают то, к чему ты столь долго стремилась. А у неё даже вкус отсутствует! У неё верхняя губа над нижней на километр выступает, а она их ещё и красной помадой малюет, чтобы все видели. Вот ответьте мне, на что это похоже?
Но мне никто не отвечал. Вместо голосов в ушах стоял противный шум, в горле началось неприятное жжение, а потом кто-то взял и погасил свет.
Я проснулась от собственного крика:
— Сколько сейчас времени?!
— Половина одиннадцатого, — сообщила незнакомка, выбегая из кухни в домашнем халате и фартуке.
— Ужас какой, я ведь опаздываю!
Скинув наброшенный поверх одежды тонкий плед, я тут же схватилась за сумку и начала рыться в поисках телефона.
— А премьера у вас сегодня? — между тем засуетилась женщина, раскрыв шкаф и стягивая с вешалки первый попавшийся костюм.
— А откуда вы про спектакль знаете? — поинтересовалась я, параллельно пытаясь набрать трясущимися руками сообщение.
— Вы вчера, пока я вас до дома везла, много о себе рассказали. А где, кстати, ваш драмкружок базируется — далеко?
Я назвала адрес.
— Доедем за двадцать минут.
Пока она собиралась, я окинула взглядом её со вкусом обставленное жилище: оно выглядело просто, но дорого. Я забежала в ванную, чтобы умыться, и обнаружила, что в прозрачном стакане стояла лишь одна зубная щётка. В прихожей лишь пара пушистых тапочек. «Всё-таки одинокая», — про себя заключила я.
Уже в машине я узнала, как закончился вчерашний вечер.
— Вы всё отказывались сообщить свой адрес, говорили, вас мама убьёт. А телефон запаролен. Вот у меня и не оставалось иного выбора, как отвезти вас к себе.
— Ну почему же? — подумав, улыбнулась я. — Вы бы могли бросить меня там. Мы ведь друг другу чужие люди. Я не ваша проблема.
— Не так меня в детстве воспитывали, — слегка укоризненно покосившись на меня, ответила женщина. — Хотя бармен мне именно это и предлагал.
— Вот же урод!
— Да уж! Меня, кстати, Маргаритой зовут.
Я тоже представилась.
— Ну вот и познакомились. А к вам на спектакль с улицы пускают?
— Я скажу, что вы со мной, и вас пустят.
— Вы меня простите, — вдруг виновато склонила голову Маргарита.
— За что это? — не поняла я.
— Вчера я там, в баре, такую чушь несла, — медленно начала она, но тут же спохватилась. — Хотя нет, не чушь, ведь многие именно так и живут, но лично к вам это не имело никакого отношения. Я ведь с высоты своего жизненного опыта как думала: «Молодая, красивая — какие у неё могут быть проблемы, чтобы так напиваться?»
— И поэтому вы решили, что я с дружком поссорилась.
Маргарита смущённо покраснела.
— Ну в общем-то, да. А у вас нереализованные амбиции, несбывшиеся надежды — это действительно больно. В любом возрасте.
Она надолго замолчала, погрузившись то ли в далёкие воспоминания, то ли в абстрактные размышления о жизни. Мне не хотелось ей мешать. Откинувшись на спинку сиденья, я достала из кармана телефон и начала быстро печатать очередное СМС Стасу, который по доброте душевной пытался как можно дольше скрывать моё опоздание от Эрнеста Валерьевича.
— Ведь у нас в жизни как получается? — внезапно продолжила свою мысль Маргарита. — Либо мы из-за страха разочарования подменяем, а то и вовсе обесцениваем свои истинные желания, либо, вопреки всему, карабкаемся на отвесную стену без всяких, что называется, гарантий.
— Либо чёрное, либо белое, — внимательно выслушав, подытожила я. — А как же полутона? Мне казалось, чем дольше человек живёт, тем у него лучше получается их видеть.
— С высоты жизненного опыта?
— Наверное, — в ответ пожала плечами я. — А вообще, странно получается. Вы вчера сказали, что пришли в бар за надеждой, а с моей стороны это был скорее импульсивный поступок, вызванный досадой от того, что желанную роль я до завтра, то есть уже сегодня, явно не получу.
— Из-за отсутствия отпечатка житейских горестей, если я не ошибаюсь?
— Ага. — Я широко улыбнулась. — Хотя в глубине души я, честно признаться, всё же надеялась на чудо. И вот теперь мне думается, мы с вами действительно похожи. В итоге не я единственная, кто споткнулся на пути к цели, и уж точно не вы первая, кто осознал цикличность повседневной человеческой жизни. Как вы и говорили: всё повторяется.
Машина затормозила у парадного входа, и мы, перейдя с шага на бег, устремились прямиком к актовому залу. Усадив Маргариту у прохода во втором ряду, я поспешила к труппе. Одеваться и гримироваться мне помогали всей компанией.
— Мы чуть с ума не сошли! — взволнованно тараторил Стас. — Все на ушах, а тебя и след простыл. Эрнест Валерьевич будет здесь с минуты на минуту. Он был слишком занят, принимая поздравления по поводу премьеры, и ни о чём не знает.
Несмотря на все неурядицы, спектакль прошёл на ура. Во время наших общих с Евой сцен я с удивлением заметила, что не испытываю к ней более прежней антипатии. Даже когда она, не справившись с волнением, отрезала мне последнее четверостишие, начав читать своё раньше времени, я молниеносно перестроилась и заминки не произошло. В финале зрительный зал взорвался овациями, нас трижды вызывали на бис, дарили цветы. После спектакля у каждого из актёров взяли короткое интервью, попросив задержаться на сцене, чтобы сделать общее фото для заметки в новостях. Конечно, на всю эту суету ушло немало времени, так что когда я бросила взгляд на боковой стул во втором ряду, то не сильно-то удивилась — он пустовал. А завершился вечер, как бы смешно это ни звучало, в том же самом баре, куда мы отправились всей труппой отметить успешную премьеру.
— Чашку чая с лимоном, будьте добры, — сказала я, глядя прямо в глаза бармену.
— А что, джин-тоник закончился? — шутливо подмигнул мне Стас.
— Даже не вспоминай! — в ответ я притворно закатила глаза.
И всё же по ходу вечера я то и дело оборачивалась на входную дверь. Нелепо, но даже через несколько дней отрывки нашего с Маргаритой разговора бесконтрольно всплывали в моём сознании. Но к чему? Я помнила, где она живёт, но знала, что никогда не буду искать с ней встречи. Завяжись между нами дружба, она неминуемо скатилась бы в очередной однообразный цикл. Мы бы потеряли друг к другу интерес, а это, в свою очередь, перечеркнуло бы всё — даже первую встречу.
— Пусть она останется, — спустя две недели, нанося последние штрихи грима, прошептала я.
— Ты что-то сказала? — оторвавшись от своего зеркала, обернулась Ева.
В ответ я лишь невнятно пожала плечами. Я всегда так делаю, когда слова кажутся мне лишними. А вы?
Редактор: Ирина Курако
Корректор: Вера Вересиянова
Другая художественная литература: chtivo.spb.ru