Продолжаем о том, почему русскому языку иностранные заимствования не только не угрожают, но даже приносят пользу. И о том, почему не всегда полезно придумывать неологизмы вместо того, чтобы брать уже существующие слова из других языков.
Ломоносов придумывал слова
Одним из главных аргументов противников любых языковых заимствований становится мысль, что в русском достаточно слов, придуманных учеными и писателями. И по-своему это верно.
К примеру, большим количеством понятий обогатил язык Ломоносов. Так, великий русский ученый придумал «кислоту», «вещество», «градусник». В основном неологизмы относились к сфере точных наук: к словотворчеству подтолкнул перевод немецкой книги по экспериментальной физике.
А ещё слова придумывали Тредиаковский («общество», «достоверный», «громогласно»), Карамзин («трогательный», «промышленность», «занимательный») и поэты Серебряного века. Например, Велимир Хлебников подарил нам «самолёт» и «лётчика».
Удачных примеров хватает. И, тем не менее, количество «изобретенных» слов остается достаточно небольшим по отношению к общей лексике русского языка. И — не все новые слова оказывались удачными и приживались. Даже у виртуоза Хлебникова была «крылышкуя» (от слова «крылышки» — движение живого организма). Что уж говорить об оригиналах вроде князя Александра Шишкова с его мокроступами (галошами), тихогромами (пианино) и колоземицей (атмосферой).
А вот английский ничего не заимствует (нет)
Действительно, может показаться, что английский обходится «своими силами», придавая новые значения или склеивая в сложные конструкции уже существующие в языке понятия. И это тот редкий случай, когда действительно кажется.
Прежде всего, английский язык пережил мощнейшую волну заимствований из французского в XI — XIII веках. До начала Столетней войны знать говорила по-французски. Любой, кто знает оба языка, с ходу вспомнит десятки общих слов. И после этого английский, несмотря на повальную неграмотность своих носителей и очень ограниченную письменность, не только выжил, но и прошел стремительно развитие и обновление в XVI — XVII веках.
Получается, что сегодня английский вполне может обойтись без заимствований во многом потому, что он уже назаимствовал до 60% всей своей лексики. А ещё — многие английские слова короткие, их легко соединять по два, а то и по три. К тому же любое существительное легко переходит в прилагательное или глагол и обратно, благодаря аналитизму грамматики.
И самое главное — английский стал рабочим языком мировой науки и передовых технологий. Создание чего-то нового чаще всего идет на этом языке, так что названия естественным образом также придумываются на английском.
Что не так с борьбой с заимствованиями в других странах
Ещё один популярный тезис пуристов, защищающих чистоту русского языка, звучит так: в других странах — Франции, Исландии и Чехии — язык законодательно защищают от заимствований.
Франция. Хорошо известно, что Французская академия с подачи властей действительно придумывает франкоязычные аналоги иностранным словам: couriel (читается «курьель») — электронная почта, и-мейл, ordinateur («ординатёр») — компьютер, arobase («аробаз») — знак электронной почты @.
Однако. Во-первых, такие слова обязательны к употреблению только в официальном контексте: на национальном телевидении, в прессе, в центральных издательствах, в документообороте. Частная переписка, устное общение, коммерческие постановки — на эти сферы указанные ограничения не распространяются. А ведь это и есть большая часть реальной живой речи.
Во-вторых, французский язык не ограничивается пределами Франции. На нем говорят в Бельгии, Швейцарии, канадском Квебеке и множестве стран Африки. И, к примеру, в квебекском французском — большое количество заимствований из английского. Не говоря уже о габонском или тоголезском французском.
А что с исландским и чешским языками?
Исландия. Здесь пуризм ещё жёстче, чем во Франции. При этом он обретает поистине художественные формы и поднимается до высокого искусства. Например, компьютер по-исландски будет tölva (читается «тёльва»): слово образовано от tala (число) и völva (провидица, пророчица). То есть что-то вроде цифровой пророчицы. Красиво, не спорим.
Другое дело, что на этом языке говорит 321 тысяча человек, и за пределами страны он мало кому известен. При этом язык древний, и как минимум с XII века, когда Снорри Стурлусон записал поэтические предания, он практически не изменился. Ситуация у исландского языка уникальная. Это своего рода музейный экспонат, в самобытности — его ценность и в каком-то смысле — залог выживания.
Чехия. Divadlo (читается «дивадло») вместо «театра», počítač («почитач») вместо «компьютера» действительно впечатляют. Однако литературный чешский — во многом искусственно созданный язык, своим возникновением обязанный патриотически настроенным филологам-энтузиастам в второй половины XIX века.
В то время Чехия была частью Австрийской империи, государственным языком был немецкий, а на чешском говорили в быту, и то в основном в сельской местности. Даже Кафка писал по-немецки, потому что не считал родной язык пригодным для изящной словесности. Язык активно наполняли чешскими неологизмами, чтобы использовать его в национально-освободительной борьбе. А позднее там появилось немало заимствований.