Под самое окончание училища наш дирижёр Подуровский Виктор Михайлович запланировал отчётный концерт нашего оркестра. В общем-то, прощальный концерт. В оркестре было много выпускников, и с их уходом оркестр прекращал своё существование в прежнем виде. Дальше это был бы уже новый коллектив. Но прежний должен был, конечно, отчитаться. Всё-таки четыре года вместе играли, и играли хорошо. Нам было, что показать. Короче, началась подготовка. Программа концерта была очень интересная, Виктор Михайлович постарался собрать всё самое-самое, чтобы показать оркестр с лучших сторон. Но были в программе номера, прежде не звучавшие в народном оркестре. Подуровский постоянно искал что-то новое, что могло бы наш репертуар обогатить. И для меня самым гениальным было включение в программу концерта Родриго "Аранхуэс". Целиком концерт был, конечно, длинноват, потому в нашем отчётном планировалось исполнить вторую, самую красивую часть. Никаких прецедентов исполнения "Аранхуэса" в России ни с симфоническим, ни с народным оркестром тогда и в помине не было. Никто его не играл. Это сейчас чуть ли ни в каждом училище кто-то, да играет либо вторую часть, либо даже весь целиком. А тогда... честно говоря, из общения с гитаристами помню: никто и не мечтал сыграть это гениальное сочинение Хоакина Родриго. "Аранхуэс" казался, а может тогда и был для нас, каким-то невероятным, неисполнимо сложным. Мы все знали запись Зигфрида Беренда, немецкого гитариста-виртуоза, который играл концерт в запредельных темпах. И, конечно, повторить подобное никто не брался. Почти никто, кроме моего дорогого друга Саши Мартынова.
С Сашей мы вместе поступили в училище им. Октябрьской революции. Но он был после восьмого класса, а я - после десятого. То есть, Мартынов был на два года моложе меня. Он был виртуозом и не просто мечтал сыграть "Аранхуэс", Саша достал где-то ноты, что было тогда очень сложно. Достал, учил активно и практически уже играл. Так что, по большому счёту, идея сыграть "Аранхуэс" с нашим народным оркестром принадлежит Мартынову. Но Виктор Михайлович мгновенно оценил идею и просто-таки ухватился за неё. С помощью клавира и записи с симфоническим сделал оркестровку для народного, и мы начали репетировать. Когда всё было уже готово, где-то за две недели до нашего отчётного случилось непредвиденное: Саша Мартынов переиграл руку. Вообще, проблемы с руками у Александра иногда случались. Видно, какой-то зажим у него всё-таки был. Но, обычно, всё быстро проходило без каких-то непоправимых последствий. Но тут дело было несколько серьёзнее. Саше пришлось ехать на осмотр в клинику профзаболеваний. Врач осмотрел, назначил лечение и запретил прикасаться к инструменту какое-то время.
На очередной репетиции Виктор Михайлович объявил мрачным тоном, что "Аранхуэс" из программы выпадает в связи с болезнью солиста. Все приуныли, музыка всем уже запала в души, хотелось её исполнить. И тут Подуровский добавил: "Если, конечно, кто-нибудь не заменит Сашу. Есть желающие?" И тут все посмотрели почему-то на меня. Нет, ну мы, конечно, дружили. Но Саша - виртуоз, а я - нет. То есть, мои пальцы вполне нормально шевелились, но такой скорости, как у Саши Мартынова у меня не было. Но мы же дружили. Но скорости не было. Да и осталось-то до концерта всего-ничего. Но мы же дружили... кто же ещё может выручить в трудную минуту, если не друг. А как же скорость? Там ведь пассажи почти через весь гриф! Но мы же дружили. А с пассажами придумаем что-нибудь. Все эти мысли в секунду пронеслись в моём сознании. Решено, я встал и уверенно сказал: "Я готов!"
Конечно, я согласился, движимый дружескими чувствами и желанием сохранить в программе гитарный номер. Это замечательно, но пассажи почти через весь гриф это не отменяет. Саша передал мне ноты партии гитары, и я начал учить. Вернее, учить-то не пришлось, так как музыку я знал уже давно наизусть. Музыку знал, но нот не видел. И ноты меня повергли в лёгкий шок. Вторая часть, конечно, более исполнима в сравнении с крайними частями, немного полегче. Но и тут эти гирлянды тридцатьвторых несколько пугающе выглядели. Для меня пугающе, потому что ничего подобного я раньше не играл. У меня хватало в программах сложных пьес, но вот такого, сугубо виртуозного материала, рассчитанного на беглость, на стремительную беглость через весь гриф, не было совсем. Но обратный путь закрыт. Уж раз я вызвался, то не мог отступить, не мог подвести коллектив. Значит, надо было заниматься, работать и искать возможность исполнить всё то, что напечатано в нотах. Никакого иного варианта не было. Я засел за работу.
Даже не берусь назвать количество часов, проведённых за инструментом. Кажется, я только и играл, отрываясь на сон и на перекус. Мне дали неделю. Через неделю я должен был явиться на первую свою репетицию с оркестром. Так как концертмейстера у меня не было, я ставил пластинку, и учил игру с оркестром, играя в унисон с солистом и слушая оркестр. На пластинке у меня играл не Зигфрид Беренд, а какой-то другой гитарист, какой-то не то румын, не то чех. Не помню кто именно, но играл он помедленнее Беренда, что меня вполне устраивало. В процессе подготовки я пластинку эту так запилил, что она практически в негодность пришла. Так отчаянно занимаясь, я несколько сдвинул свою технику, и в частности, беглость. Пальцы как-то получше задвигались. Плюс, я придумал кое-какие аппликатуры в правой руке, позволявшие мне особенно трудные места исполнить без изменения штрихов и артикуляции, и без потерь темпа. Каденцию я выдолбил до такой степени, что она мне как бы под кожу вошла. Я начинал день с каденции: просыпался, играл каденцию и потом только шёл завтракать. Ох, много было сделано работы, но, в общем-то, результативной. Всё стало получаться. Я с трепетом ждал первого своего выхода к оркестру.
Помню, очень настраивался, зная, как может огорошить звучание оркестра с непривычки. Ведь раньше я с оркестром никогда не играл. Но я играл в ансамблях: в дуэте с Мартыновым, в дуэте с флейтой. Так что какой-то, пусть и небольшой, но опыт был. Но всё равно звучание оркестра поначалу меня смутило. Но я быстро освоился. Репетиция хоть и прошла несколько напряжённо, но всё-таки всё удалось сыграть, и Подуровский, похоже, успокоился. Однако предупредил меня, что впереди ещё несколько репетиций, и там время терять уже нельзя. Но я не волновался, всё было так ясно и понятно, я мог спокойно играть. Музыку я ведь знал наизусть, надо было только привыкнуть к звучанию оркестра, а для этого одной репетиции хватило за глаза. Дальше репетиции шли по нарастающей: каждая следующая лучше предыдущей. И к отчётному концерту вся программа была готова, в том числе и "Аранхуэс".
И вот концерт. Проходил он в Гнесинском зале, в котором впоследствии я играл множество раз и как солист, и в ансамблях. Но тогда это был самый первый выход на ту сцену. Моя ситуация несколько усложнялась тем, что Виктор Михайлович меня из оркестра не отпустил. То есть, я сидел на своём месте с бас-балалайкой - это с правой стороны, если смотреть из зала, и играл всё. Только за один номер до "Аранхуэса" тихонечко выбрался со сцены, пока слушатели аплодировали, и пошёл в артистическую за инструментом. Подстроился и подошёл к выходу на сцену, но с левой стороны (солисты оттуда выходили). "Аранхуэс" объявили, меня объявили, пошёл на сцену. Пока я сидел на своём обычном месте в оркестре, я не видел первые ряды зала, да и не смотрел. Я смотрел на дирижёра. А тут я вышел и сразу упёрся взглядом в маму и папу, сидящих на первом ряду в самом центре. Надо же, они пришли. Сразу как-то потеплело на душе. Я поклонился, уселся на стул, Подуровский попросил "ля" у гобоя (у нас были тембровые баяны, заменяющие духовые, тембр гобоя был вполне похожий), я проверил строй, кивнул дирижёру, и мы начали.
У меня тогда уже это было: отключаться от всего, сосредотачиваясь на музыке. Не сразу, первые несколько секунд я ощущал волнение, а потом будто бы в транс впадал, переставал слышать что-либо, кроме музыки. Вот и тут, я помню, этот "испонительский транс" был. Хорошо мы сыграли Родриго. Ну, а овация была оглушительной (так всегда с "Аранхуэсом"). Я встал, пожал руку дирижёру, повернулся к залу и поклонился. И тут увидел такое, от чего чуть прямо на сцене не расхохотался в полный голос. Мама сидела вся красная и в слезах, а в руках она держала большое махровое банное полотенце, которым и утирала слёзы. Меня эта сцена почему-то рассмешила так, что я поспешил со сцены, чтобы там выплеснуть накатывавший смех. Зал продолжал хлопать, я вышел поклониться ещё раз, но на маму и папу старался не смотреть. Уже потом папа рассказал мне, что они перед концертом зашли в магазин, и мама купила несколько полотенец. А на концерте расплакалась и схватила верхнее, слёзы утирать.
После концерта ко мне подошёл Саша Мартынов, поздравил меня, но взгляд у него был грустный. И до меня вдруг дошло, что он совсем не рад замене солиста, совсем не рад, что от него ускользнула возможность всё это сыграть со сцены Гнесинского зала, и никакой дружеской выручалки тут не было. Мне даже стало как-то стыдно, хотя я ничем не провинился по отношению к Александру. Эх, Саша, Саша... он был моложе меня, но ушёл раньше. Очень печально, Александр был очень хорошим человеком и необыкновенно талантливым. Мы дружили, то очень плотно общались, то расходились, каждый по своим делам, в свою жизнь. То опять вдруг созванивались, встречались. В училище мы много играли дуэтом. Потом было уже не до совместного музицирования. Но, по прошествии многих лет, мы вдруг вновь объединились и сыграли дуэтный концерт в зале Дома учёных. Ностальгический. Это незабываемо. Храню добрую память о тебе, Александр.
Если вам нравятся мои публикации, то вы можете поддержать меня любым переводом на карту Сбера, на ваше усмотрение. Номер моей карты - 5469 5900 1236 0478