Рассказ-ирония, фантазия на тему, что могло бы быть, если бы современной девушке попал в руки сборник наставлений по правилам светской жизни.
- Вот, Любаша, смотри, что я нашёл. - Любин дядюшка Кузьма Игнатьевич протянул племяннице пожелтевшие, распечатанные ещё на допотопной печатной машинке, листы. Видать, какая-то прабабка твоя обучалась нужным вещам.
- Что это? - Девушка вздохнула.
Родители, отчаявшись устроить личную жизнь дочери в маленьком городке, отправили её в территориальную единицу размером поболе, и возможностями пошире, к брату отца, благополучно разведённому в третий раз.
- Тебе, Кузя, Любка наша будет по хозяйству помогать, борщи варить и чистоту в твоей холостяцкой берлоге наводить, а ты уж её на работу пристрой и присмотри единственной и любимой племяшке жениха поперспективнее. А то у нас здесь даже бесперспективных и тех разобрали. Ни одного, самого завалящего не осталось.
Кузьма Игнатьевич вздохнул. Племяшку он, разумеется, любил и обожал, но чтоб замуж выдать... С работой всё проще получилось. Пристроил к другу своему в фирму, которая не пойми чем занимается, но рабочие места всегда есть. Одно плохо, работают там в основном такие же молодые барышни, как и Люба. Так что подружками новая сотрудница обзавелась быстро, а вот с женихами, что дома, что здесь, не складывалось.
Брат с женой обижались на такое халатное отношение Кузьмы Игнатьевича к исключительно важному вопросу, а он тайком Любашу разглядывал и думал, что в родственнице не так. Симпатичная, длинноногая, одевается, вроде бы неплохо. Может быть, ведёт себя как-то не так. Дядюшке судить трудно, он лицо в этом плане необъективное.
- Так что это? - Люба повертела в руках бумажки. - Зачем?
- А это, Любаня, "Правила светской жизни и этикета. Хороший тон. Сборник советов и наставлений". Выпущен был, между прочим, аж в тысяча восемьсот девяносто шестом году в типо-литографии Якобсона, города Санкт-Петербурга. Прабабка твоя, как изучила, так замуж, не соврать, раз пять выходила только официально.
- Точно? - Подозрительно спросила Люба.
Нечётко пропечатанные буквы доверия не внушали, но во лжи дядюшка ранее замечен не был, а информация казалась интересной.
- Абсолютно точно. - Подтвердил он. И добавил загадочно. - Только официально...
- Ладно. - Вздохнула девушка. И, налив себе в любимую кружку щедрую порцию кофею принялась за чтение.
Закончив разбирать бледную буквенную вязь, она сокрушённо помотала головой.
- Какой бред.
Но информация про пять раз не давала покоя, и Люба подумала, что, может быть, именно в нелепости написанного и заключается магия.
- Любаня! - Звонок от новой подруги и коллеги Устиньи раздался неожиданно. Люба, задумавшаяся о магии, аж вздрогнула. - Чем занята? Читаешь?! Ну ты конечно... Бросай свою литературу и дуй в кафе рядом с нашим офисом. Я туда сейчас одного кадра привезу. Друг Васенькин. Знакомить тебя будем. Я и сама бы с ним снова познакомилась, но у меня Васенька есть. А так прямо от сердца отрываю.
"Работает!" - Промелькнула в голове радостная мысль. - "А ведь только прочитать успела!" Люба прижала к груди жёлтые листочки, ещё раз пробежала глазами. Главное, ничего не забыть.
- Еду. - Сообщила она Устинье. - Сейчас только второй глаз докрашу, а то не успела, очень уж чтением увлеклась, и в магазин за новым платьем сгоняю.
- Глаз докрашивай. - Разрешила подруга. - А платье надевай, какое есть. Я так долго удерживать столь ценного кадра не могу. И если сбежит, то не гарантирую, что в другой раз поймать сумею.
* * * * *
Любаша в кафе явилась при параде. Новое платье, конечно, не помешало бы, но ей и без того было, что надеть. Родители и дядюшка подарки часто делали, не платья, в смысле, а средства вкладывали в обновление Любашиного гардероба. Она вложения оправдывала и гардероб пополняла старательно. Кадр, которого Устинья привела, дядюшкины инвестиции оценил и даже вежливо Любе навстречу встал, и руку поцеловал. Она прямо порозовела от подобной учтивости. Устя глазами показала на него: говорила я, мол, что кадр ценный. Как видишь, не соврала. Люба кивнула незаметно, согласилась.
Молодой человек, он, кстати, Наумом представился, начал беседу светскую вести.
- Вы, - говорит, - Любовь Терентьевна, имеете ли какое-нибудь хобби?
Любаша глаза в пол и ну соображать, как бы ответить половчее. Вряд ли Науму её хобби по магазинам ходить понравится. Ещё решит, что с такой женой семейный бюджет трещину даст. Но он другое решил.
- Да вы, - успокаивает, - не стесняйтесь. Любое увлечение внимания достойно. У меня самого хобби не слишком модное. Я, например, грибы собирать уважаю очень, солю их потом. И капусту сам квашу. А ещё животных люблю. У меня дома даже крысы декоративные проживают, хвостики у них, знаете, смешные такие. Многие не любят, а мне нравятся.
Люба открыла было рот, чтобы поведать, что против грибов ничего не имеет, да и крысиных хвостов боится не особенно, но вдруг перед глазами всплыли строки из прочитанных только что правил этикета:
"Барышня в разговоре не должна упоминать про чёрта, акушерок, любовников, курительный табак, кислую капусту, грибы, редьку, колбасу, хвост, нижнее белье, желудочно-кишечные заболевания, свиней, пиво, лысины, новорожденных детей, крыс и тараканов".(с)
Она поперхнулась, закашлялась деликатно, и промычала что-то невнятное. Наум на неё посмотрел с удивлением и вздохнул тайком. Наверное, решил, что Люба относится к тем многим, кто плохо относится к крысам. Ну и к грибам заодно. Сидит Люба, соображает, как говорить о том, о чём по этикету не полагается. Но друга Васенькиного так и разжигает.
- А к курению вы, Люба, как относитесь? Я так сугубо отрицательно.
Бедная Любаша не знает, то ли мотать головой в ответ, что отрицательно, мол, тоже, то ли кивать, соглашаясь со словами кавалера. Тот, как назло, не унимается.
- Детишек вы любите ли?
- Больших! - Выпалила Люба, прикинув, что новорождённые дети когда-нибудь вырастают, и о таких светские беседы вести уже можно.
У Наума брови вверх поехали.
- Так дети сперва все маленькими рождаются. Как же тогда?
И снова краснеет и бледнеет Люба, не знает, как из такого щекотливого положения выкрутиться.
Кадр, видать, и вправду ценным был, ценил себя очень. Тихонько что-то сказал Устинье. Ручки им с Любой расцеловал и удалился быстрым шагом. Только пояс пальто мотнулся между столиками, что тот хвост, о котором по этикету говорить запрещается.
- Ну ты, Любаня, даёшь. - Устя красиво выщипанные бровки свела. - То трещишь так, что остановить тебя не представляется никакой возможности, то слова вымолвить не можешь. Ладно, сделаю тебе скидку на то, что от подобного шикарного мужчины ты дара речи лишилась. Пиши телефон Наума, пока я добрая.
Люба телефон записала. А когда домой вернулась, очень уж обидно ей стало, что из-за какого-то, можно сказать, самиздата потеряла она возможного жениха. Прямо даже зареветь захотелось в голос. Но в голове сидело:
"Смех и слёзы воспитанной барышни должны быть красивы и изящны. Смех должен быть негромкий, но рассыпчатый. При плаче можно уронить не более трёх–четырех слезинок и наблюдать, чтобы не испортить цвет лица".(с)
Люба старательно собрала в горсть четыре солёные капли, остальные всё равно высохли сами от такой её щепетильности, и бросилась к зеркалу цвет лица наблюдать. Ничего такой себе цвет, сердитый.
От нервов даже спать захотелось. Только вот: "Ложиться спать воспитанной барышне следует около часа ночи. В постели – перелистывать французский роман".(с)
- Дядюшка, у нас романы французские есть?
- Не держим, душа моя. - Кузьма Игнатьевич посмотрел на расстроенную племянницу. - Зато на кухне есть свежайший французский багет с хрустящей корочкой. Вечерняя выпечка. Может быть, подойдёт заместо романа?
Любаша горестно махнула рукой, но до часу ночи было далековато, а в кафе от волнения и всяческих переживаний она и крошки не съела. Поэтому отломила изрядную часть багета и захрустела ароматной корочкой. Прямо повеселела слегка, и щёчки порозовели.
- А я, Любаша, в твоё отсутствие, знаешь ли, программы смотрел разнообразные по всем ста четырнадцати каналам... - Сообщает Кузьма Игнатьевич. - Хочешь, перескажу, в качестве замещения литературного?
И как начал, как начал...
- Ох, остановитесь, дядюшка. - Люба возмущённо руками замахала. - Вы же сами мне прабабку в пример ставили, листочками этими перед носом моим трясли. Мне там велено, "засыпая, ни о чём грустном, неприятном и тяжёлом не думать, в особенности об убийцaх, нищих, мышах, пауках, привидениях, сиротах, страшных бoлезнях и пожарах". (с) А вы мне только об этом и толкуете.
- Да что ж я сделать могу? - Дядюшка руками разводит. - Если по всем каналам только это и показывают.
- Молчите тогда лучше. - Посоветовала Люба. - А то я сейчас с расстройства нагрублю вам, а потом угрызениями совести мучиться буду. А барышне следует помнить, что спокойная совесть – лучшее средство для спокойного сна. (с) Так в прабабкиных записях сказано.
Прихватила остаток багета и в комнату к себе гордо удалилась...
Во сне Любаше приснился Наум. Да так приснился, что она, пылая щеками, проснулась. Торопливо телефоном в шпаргалку этикетную посветила.
"Видеть непристойные сны – совершенно неприлично воспитанной барышне. В подобном случае ей следует (отнюдь не увлекаясь любопытством посмотреть, что будет дальше!) немедленно проснуться и повернуться на другой бок". (с)
- Уф-ф-ф! - Люба выдохнула с облегчением, вспоминая, на каком боку все эти неприличности снились. Как и было указано, на другой бок перевернулась и дальше спать. Но больше во сне ничего не происходило, и девушка утром проснулась отдохнувшей и полной сил.
До обеда на работе думать ни о ком не могла, кроме Наума. В её сне он в нижнем белье залихватски курил трубку, держа в одной руке пивную кружку. Был молодой человек чрезвычайно лыс, рассказывал анекдоты про акушерку и чёpтa и намекал Любаше, что неплохо бы им стать любовниками.
"Не может ведь это быть просто сон". - Размышляла она. - "Что-то он, наверняка, значит".
- Чего маешься, Любань? - Не выдержала Устя. - Науму звонила?
- Не звонила. - Люба махнула рукой и вывалила на подругу ворох собственных сомнений и переживаний, не забыв упомянуть прабабкины записи и сегодняшний сон.
- Какая восхитительная мура! - Протянула Устинья. - А я-то думаю... Немедленно звони и признавайся ему во всём. А то получится, что я лучшего друга своего мужа пыталась познакомить с какой-то... барышней.
* * * * *
- Наум Спиридонович. - Начала Люба, но он её перебил.
- Любовь Терентьевна, Люба. А, знаете, я рад, что вы позвонили. Вы меня озадачили немного, но я всё равно думал о вас. Это не беда, что вы не любите грибы...
- Я люблю. - Торопливо возразила Любаша. - И капусту квашеную, и крыс.
- Правда? - Обрадовался он.
- Правда. - Подтвердила Люба. - Просто прабабушка учила, что молодая особа должна прилично себя вести и не рассуждать на людях о многих вещах.
- И о чём же? Впрочем, это неважно. Любовь Терентьевна, но ведь вдвоём, - это не на людях. Вдвоём - это вместе, не боясь и не стесняясь. Вот я сейчас и говорю вам, что вы мне нравитесь.
- Вы мне тоже... - Прошептала Люба.
- Ну, братец, ты молодец! - Хлопал по плечу Кузьму Игнатьевича отец Любы. - Нашёл-таки дочери нашей мужа.
- Да это, собственно, она сама нашла. - Смущался дядюшка.
- Не скромничай, не скромничай, Кузьма.
А молодые живут хорошо. За грибами вместе ходят, капусту квасят, по вечерам наблюдают, как веселятся в клетке хвостатые крысиные малыши. У них и свой малыш на подходе, и Любаша больше не боится говорить с мужем о новорождённых. И даже про акушерок иногда случается.
А правила на жёлтых листочках она на всякий случай припрятала на будущее. Вдруг девочка родится. Да, и французский роман перед сном всё же перелистывает. Непонятно, конечно, как, но этикет этот, гляди ты, работает.
******************************************
📌 Подписка на канал в Телеграм 🐾
***************************************