Солнце едва показалось над горизонтом. Промозглый ветер и пустые улицы удручали — не оставляли надежды, что сегодняшний день будет лучше вчерашнего или хоть как-то от него отличаться. Ноги передвигались самостоятельно, а уставший мозг отчаянно цеплялся за остатки сна, анализировать окружающий мир он наотрез отказывался. Мужчина то ускорял шаг, чтобы скорее вырваться из оков отвратительной погоды, то замедлял, вспоминая, что категорически не хочет оказаться в конечной точки своего пути. Вскоре здания остались позади, уступая место бескрайнему полю, растворяющемуся через пару метров в серости утреннего тумана. Окруженный природным занавесом, мужчина терял чувство времени и пространства. Казалось, останься он здесь бесконечно долго, при выходе из тумана он окажется в той же точке, что и входил, никто не заметит разницы. Никто и так ее не замечает.
Вдали появились очертания столь ненавистных ему статуй. Такие монументальные и таинственные, вызывающие трепет. Но он-то знал правду. Он видел их вблизи.
Остаток пути он старался не думать ни о статуях, ни о храме, ни о работе, чтобы как можно дольше сохранять, пусть не приподнятое, но хотя бы нейтральное настроение. Не получалось. Эти статуи были созданы, чтобы их видели, о них думали, ими восхищались. В хорошую погоду их силуэты видны даже из города, любой безошибочно укажет направление, в котором они расположены. Однако, подойти близко простому человеку удавалось лишь дважды в год — в Великий Святой праздник и День приветствия нового Шаи. Эти правила были установлены так давно, что мало кто вспомнит, зачем, но все их соблюдали беспрекословно. Видимо, поэтому шествие к Владыкам становилось действительно важной частью жизни каждого. Люди собирались семьями, наряжались, встречали старых друзей, наполняя атмосферу дружелюбием и торжественностью. “Так может эти мраморные глыбы вообще не причем?”. Подобные мысли небезопасны.
Мужчина приблизился к величественным изваяниям, торжественно устремляющим кисти к небу. Гигантские небожители, запечатлённые в камне. Они — олицетворение мира и благодати. Недосягаемые боги, надменно взирающие на низменные создания внизу. У каждого, кто видит их впервые, или дважды в год, это зрелище вызывает восторг и раболепие, но когда ты видишь подобное каждый день…
Мужчина занял свое место и старательно потер ладони, выпустив в них клубок тёплого воздуха. Утренний туман уже еле просматривался вдалеке, но пронизывающий ветер так легко не уступал. И эта работа считается самой почетной для музыканта? Подумать только. Он нежно проскользил подушечками пальцев по клавишам, но непроизвольно содрогнулся от утренней влаги. “Это издевательство”. Со стороны города разнесся гулкий звон колокола, ознамевающий начало нового дня для остальных и нового рабочего дня для него. Глубоко выдохнув, мужчина выпрямился и принялся за дело. Когда-то горячо любимое, а сейчас — непонятно.
Зазвучала чарующая музыка: Босси, Гендель, Брамс, Лист, Бах. Волшебные мелодии извергались из гигантских регистров, устремлялись ввысь и разбивались о камни. Кроме него на расстоянии десятка километров не было никого, способного оценить его старания и талант. “Какая же это нелепица”. Будь он чуть менее ответственным, он мог бы и не играть вовсе — никто не проверит. Но он был выше этого. Гордыня? Несомненно. Именно она и привела его сюда.
Каждый год устраивается грандиозный конкурс на лучшего органиста. Победитель получает звание Шаи и возможность исполнять свою музыку богам. Чтобы развлечь их и получить благословение — гуманная замена жертвоприношению. Счастливый победитель на год становился тем самым ягненком. Его не закалывают в конце, но вот от желание заколоться в таком завидном положении никто не застрахован. После многих лет и усилий он был наконец удостоен столь почетной награды, а все, что на самом деле получил — отмороженные пальцы и, возможно, простатит. О комфорте Шаи никто не побеспокоился. Даже ягнят откармливают перед забоем. Наверно. Наверняка он не знал.
Второе место, скорей всего, сейчас готовится к выступлению в главном концертном зале. В тепле и уюте ждет выхода на сцену и бурных оваций. Овации - вот чего ему не хватало больше всего. И если откинуть его чрезмерное самолюбие, не просто так — отклик важен в любом деле. Особенно творческому человеку. А иначе зачем это всё? Но его зрители слишком высокомерны. Так надменны, что не проронят ни слова. “А с чего вам такими быть? Что вы сами-то сделали? Вас построили люди, музыку эту сочинили люди, и играет вам ее простой человек. Каждый раз мы расширяем свои возможности, побеждаем сами себя, но почему-то преклоняемся перед вами. Что дали вы нам? Что дали вы мне?”
В паузах между произведениями воцарялась тишина. Ни птиц, ни насекомых в этом мраморном царстве не было. Все казалось бессмысленным и ненастоящим. “Вздор” — думал мужчина, но снова касался холодных клавиш и утопал в пленительных мелодиях, погружаясь в свои опасные фантасмагории. Раздался второй звон колокола, за ним третий. прозвучал последний аккорд и бесследно растворился в воздухе.
— Надеюсь, вы довольны.
Бесстрастные судьи ничего не ответили. Глубоко вздохнув, мужчина медленно побрел в сторону дома, напоследок, окинув прощальным взглядом своих неблагодарных слушателей. “Придумал же кто-то”. Он ускорил шаг. Сетовать было совершенно некогда — ему еще готовиться к конкурсу.
***
— Господин Шаи!.. Господин Шаи!.. — высокий девичий голос то и дело сменялся отвратительно громким стуком. Таким дисгармоничным — казалось, она намеренно стучала по всему, до чего только могла дотянуться, несколько раз даже пнула дверь ногой.
— Уходи, — обессиленно взревел мужчина.
Который день он сидел в массивном кожаном кресле, уставившись на крышку потрепанного фортепиано. В полумраке комнаты его не сразу можно было заметить. И только свет, проникающий через дверные щели, подсвечивал клубки висящей в воздухе пыли и растворялся в трещинках старых ботинок.
— Господин Шаи! — не унималась незнакомка.
Мужчина прекрасно знал, что там, под деревянным куполом спрятались столь ненавистные ему клавиши: белая, чёрная, белая, чёрная, белая, белая… Они были куда теплее и приятнее на ощупь чем те, мраморные, но такие же равнодушные и не терпящие пренебрежительного отношения к себе.
— Господин Шаи!
Дверь с надрывным скрипом отворилась, и яркое солнце ещё больше скривило и так недовольное лицо мужчины.
— Что тебе нужно?
— Господин Шаи! — чуть тише, но более радостно воскликнула молодая девушка.
Глаза её горели, но шелушение кожи на лице и руках выдавало её невысокий статус — должно быть она много времени проводила на улице под палящим солнцем. Заскорузлые пальцы аккуратно поддерживали глиняный кувшин.
— Я больше не Шаи, уходи.
Мужчина попытался закрыть дверь, но девушка прытко подставила ногу в проём. Нужно признать, что в другой раз его бы подобная наглость не остановила, но чтобы закрыть дверь с образовавшейся преградой потребуется куда больше сил, которых у него сейчас не было.
— Господин, хозяин таверны — просил занести вам парного молока.
— Оставь у двери и уходи.
— Мне велено передать лично в руки. Пока тёплое.
Мужчино невольно всхрипнул. Чем ему приходится заниматься из-за никчёмного кувшина молока?! Он недовольно схватился за ручку и рывком потянул на себя, но силы в кисти оказалось недостаточно, пальцы разомкнулись и кувшин устремился вниз.
Девушка спешно перехватила его. От сотрясение, содержимое подалось волной и частично покинуло выставленные ей пределы. Кожу обдало прохладой.
— Оно было теплым… — пробубнила девушка, слизывая молоко с ладони.
— Уходи.
— Господин Шаи! Господин, — тут же поправилась она. — Люди переживают, из-за того, что вы пропускаете концерты. Я слышала, вы приболели, может вам нужна помощь?
— Нет.
Мужчина развернулся и направился к креслу — стоять становилось невыносимо тяжело.
Девушка осторожно переступила через порог.
— Я могла бы помочь вам с уборкой… — Беглый осмотр помещения не позволил зацепиться за что-то конкретное, но ей искренне интересна была каждая деталь, способная хоть немного рассказать о своём сварливом хозяине.
Улов оказался небогатым: платяные шкафы, стол, табуреты, шторы да несколько канделябров и грузных рамок, своей вычурностью отвлекающих от картин. Примечательным показалось лишь массивное пианино и грязное кресло напротив. В последнее с протяжным вздохом погрузился мужчина.
— Ух ты, это фортепиано, могу я взглянуть? — после слишком короткой для ответы паузы раздался стук и грохот.
Голова безвольно упало на ладонь, стараясь спрятаться от дверного проёма — единственного источника света в комнате. Сколько раз он уже сказал этой девчонке «нет»?!
— Как красиво… — её пальцы пролетели над клавишами и случайно задели одну из них. — Извините, — она стыдливо опустила голову, но порицаний не последовало, и она тут же приободрилась.
— Знаете, мне очень-очень понравилось, как вы играли на конкурсе! — она затихла, видимо, изучая реакцию, но вскоре продолжила — Честно упризнаться, это был мой первый конкурс, до этого я считала цену за билет неоправданно высокой, но услышав вашу игру… она стоит того, уж поверьте, точно стоит, в душе что-то меняется. Нет, всё меняется! Вы играли так живо, так задорно, а эти высокие ноты… — она медленно опустила палец на одну из клавиш, но, естественно, не угадала, — те ноты, задели за живое не только меня — люди в зале рыдали.
В ответ раздался лишь жалобный хрип. «Шумная, какая же она шумная» — повторяли губы, но кто-то выключил звук. Лоб с силой врезался в ладонь, словно, целью было проверить обоих на прочность и выявить победителя. Всё лицо покрылось складками и траншеями, угадать по нему эмоцию уже было решительно невозможно. Конечно он помнил эти злосчастные ноты, помнил отчётливо, как будто слышал прямо сейчас, потому что он тоже плакал, стоял и плакал, ожидая своей очереди за кулисами.
***
В покрытом многочисленными трещинами зеркале как ни в чём не бывало скользила бритва, то и дело поблёскивала, поймав одинокий луч. Верно, отчаиваться пока слишком рано. Он тоже таким был в начале своего пути. Все такими были. С горящими глазами, амбициями и верой в себя. И не только в себя.
Между трещин появилось лицо мальчика. Маленького мальчика, который так ненавидел бесконечные занятия по фортепиано, что предпочитал прятаться в холодной уборной. Мальчика, который хотел играть во дворе с друзьями, который хотел бы иметь шанс завести этих друзей, а вместо этого с утра до ночи стучит по этим клавишам. И дёрнул пёс его восхититься статуями и органом в День приветствия нового Шаи, лучше бы держал язык за зубами. Торопливые шаги, которые то приближались, то удалялись, свидетельствовали об его активных поисках, а значит и неминуемом возвращении к инструменту. И сдалось же им это фортепиано — даже просто в конкурсе поучаствовать не всем удаётся, а победа достанется лишь одному.
Ничего, свечи быстро сгорают, а Шаи ещё быстрее. “И я должен стать свидетелем этого” — ясно отразилось в уме и как прожектором устремилось в безжизненное отражение. С пронзительным звоном бритва скатилась на дно раковины.
Водрузив на себя парадный костюм, мужчина оценивающе всмотрелся в осколки побольше, но полная картинка никак не складывалась. Ещё и жёлтое пятно на манжете.
«Ладно»— то ли устало, то ли обречённо выдохнул мужчина, поправил выбившуюся прядь, покинул пределы уборной, а потом и дома,и направился в совершенно новом направлении, то и дело подёргивая правый манжет.
— Одну секунду, подождите, пожалуйста, — женщина со слишком звонким для её возраста голосом, засуетилась, спешно осматривая свой стол и перекладывая с места на место бесконечные бумаги. Затем она неожиданно громко вскрикнула, и чуть переваливаясь с боку на бок, направилась к выходу — слишком быстро для своей комплекции. Её ритмичные покачивания напоминали метроном — очень старый и толстый метроном.
Мужчина опустился на приставленный к её столу стул. Совсем не этого он конечно ожидал.
За маленьким грязным окошком светило солнце, но было совсем не жарко — удивительно комфортная температура и отвратительно хорошая погода.
«Ну, ничего, пусть порадуется немного, скоро осень». Мужчина снова упёрся в ладонь, борясь с очередным приступом головной боли.
— … Господин… Господин… я так рад вас видеть….
Знакомый голос гарпуном возвращал мужчину в реальность. Теперь перед ним стояли двое:«метроном» и директор консерватории.
— Я пришёл, — прохрипел мужчина, откашлялся в кулак и продолжил, игнорируя протянутую руку. — Я пришёл уточнить время концерта.
— Тут такая ситуация, — директор опустил голову и единственными глазами напротив оказались серые бусинки женщины, которые с нескрываемым любопытством уставилась на остальных и нервно притопывала в сладостном ожидании. — Мы очень рады, что сейчас вам намного лучше… но вас долго не было… мы не знали, что делать… типография запрашивала афиши…
— Ясно, — тихо произнёс мужчина и медленно поднялся.
— Подождите, но о вас мы тоже подумали.
Мужчина не отвечал, но и с места не сходил.
— Ауройский собор Вас устроит? — заискивающе уточнил директор, — Он очень большой и древний, там много прихожан.
— Мне всё равно, — мужчина направился к выходу.
— Служба начинается после четвёртого звонка! — раздалось ему вслед.
До четвёртого звонка оставалось ещё слишком много времени. Взгляд сам упал на мраморные статуи вдалеке. А как иначе?! А вот ноги могли направиться куда угодно, но направились тоже к ним.
Вскоре пейзаж стал до боли знакомым. Шаг ускорился. Воспоминания осколками калейдоскопа завертелись у мужчины в голове. Пока он не дошёл до заветной таблички. Всё. Дальше нельзя. Конечно, она предупреждающая, но дальше ограждения куда серьёзнее и их ему больше не пройти. Всё кончено.
Отсюда ничего не рассмотреть и не услышать — слишком далеко. Играет ли он? Хорошо играет? Воспоминания с конкурса нахлынули с новой силой, прихватив с собой очередной приступ головной боли. Конечно хорошо. «Он играет лучше всех, кого мне когда-либо доводилось слышать. Лучше меня,» — тело обесиленно рухнуло на траву. «Какой же я дурак… зачем только притащился сюда?».
На множество километров во все стороны лишь густая листва. В траве скрежетали насекомые, в небе то и дело появлялись мелкие птицы — этот небольшой островок спокойствия у всеми забытой деревянной табличкой активно жил своей жизнью. Полной жизнью. Жизнью, в которой ему тоже места не было. Развалившись на траве, мужчина выглядел чужеродно и нелепо с жёлтым пятном на манжете. «Хватит» — прорычал он, поднялся и направился домой. То и дело подёргивая правый манжет.
***
324 ночи. Время до конкурса течет невыносимо медленно, независимо от занимаемой позиции. И всё так же не спится.
— Господин Шаи! Господин Шаи! — знакомый девичий голос то и дело сопровождал нескончаемый стук в дверь, — Господин Шаи, беда!
Мужчина недовольно поднял голову: солнце ещё не встало, первого звонка не было — всё вокруг так и кричало о том, что сейчас неприлично рано.
— Господин Шаи!
Лишь с третьей попытки попав в тапочки, мужчина шаркнул ими несколько раз по дороге в коридор, подхватил канделябр и потянул на себя дверь.
— Господин Шаи, — голос девушки от неожиданности надломился.
— Сколько раз тебе повторять, что я больше не Шаи?
— Господин… это важно… Шаи… мне сказали… я тут же.. вы срочно нужны.
Стучала в дверь девушка достаточно долго для того, чтобы отдышаться, даже если бежала, но волнение не позволяло ей сложить слова даже в самое простое предложение. Предприняв ещё пару неудачных попыток, она сдалась, схватила мужчину за запястье и потащила за собой. Тот начал было сопротивляться, но быстро понял, что она превосходит его в физической силе.
Улицы в столь поздний час не освещались, поэтому единственными источниками света для них оставались — керосиновая лампа в её руках и канделябр в его.
У порога консерватории их встретил взволнованный директор.
— Вы пришли, слава богам!
Огромными ладонями он обхватил руки мужчины.
— Вы не представляете, какая беда случилась. Господин Шаи… он поранил руку. Уму непостижимо, как это могло произойти. В общем, он не сможет временно выполнять свои обязанности, вы готовы заменить его?
Неподдельное волнение директора умиляло — даже если откажется занявший второе место, на смену придёт третье, четвёртое. Не уж то в столице не найдётся хоть одного органиста без травм?! А если ты не Шаи, то лишь порядковый номер, так какая разница, сколько раз за ночь об этом спрашивать?! До первого звонка ещё далеко.
— Хорошо, — буркнул под нос мужчина.
— О, хвала богам! — директор чуть было потянулся обняться, но вовремя спохватился и остался праздновать в пределах личного пространства.
Девушка тоже выглядела чрезмерно радостной. Мужчину же не покидало ощущения, что оба они сильно переоценивают происходящее, но озвучивать этого он не стал.
— Тогда возвращайтесь домой скорее, вам еще удастся отдохнуть…
— Нет, я лучше сразу на смену. Я же могу?
— Да, да, охрану мы предупредим, — широкие плечи директора, так ни разу не распрямились, пребывая в смиренной учтивости.
Мужчина сухо кивнул и направился к выходу, девушка засеменила за ним.
— Поздравляю вас, — тихо произнесла она. Но ответа не получила.
Мужчина снова оказался перед разбитым зеркалом. Во фраке. Ещё до первого звонка. Намного раньше, чем он мог рассчитывать. Даже пятно не успел вывести. Но это больше не важно — он возвращается.
И стоило лишь немного отойти от порога в предрассветный туман, разум помутился — словно и не было нового конкурса, бесконечно длинного месяца, всеми забытого собора. Словно это очередной рабочий день в звании Шаи. Но рад ли он этому? Расстроен? Кто он вообще? Кто если не Шаи? А он больше не Шаи… Нет, сегодня Шаи.
Мозг ещё слишком хорошо помнил знакомую дорогу. Мужчина хотел остановиться у таблички, но случайно пропустил её, а возвращаться не было смысла.
Статуи всё так же притягивали внимание, но больше не звали. Лишь надменно наблюдали за его невыносимо долгой дорогой на работу.
Вот и орган. В груди появилось непривычное щекочущее чувство. Как тогда в детстве. С чего бы это?!
Но стоило коснуться клавиш и мурашки вновь прошлись по всему телу. “Грёбанная роса” — верно, скучать нужно было и по этому, но разве по такому соскучишься?
Босси, Гендель, Брамс… Стоп. Пауза. Зачем это всё?
Впервые воцарилась мёртвая тишина. Он же был там. Стоял там. И абсолютно ничего не слышал. С его-то музыкальным слухом. Так что же будет?
«Он перестал играть? Поэтому поранил руку? Боги покарали его?». На секунду ладони вновь накрыли клавиши. Но звук так и не высвободился из мраморных оков.
«Обо что он мог поранить руку?». Взгляд оглядел орган, заглянул под мануалы — ничего. «Он мог и дома пораниться, я просто теряю время». Мужчина поднял взгляд на исполинские статуи. «Но именно этого у меня сейчас предостаточно».
«Что играл он тогда?». Снова пальцы забегали по чёрно-белым ступеням, в попытке воссоздать мелодию. «Нет всё не то…»
Что это вообще был за мальчишка? У кого он учился? Почему выбрал эту мелодию? Вопросов оставалось слишком много, а ответ дать было некому — лишь чрезмерно надменные статуи окружали его и бездушный орган.
Прозвенел долгожданный звонок колокола и последний аккорд. «Ладно, над этим можно подумать и завтра». Мужчина медленно встал, бегло осмотрел орган ещё раз, развернулся и поплелся домой. О нос ботинка что-то ударилось. Мужчина наклонился, поднял длинный гвоздь с запекшейся кровью на конце… «нет…» и со всей силы воткнул себе в ладонь.
Автор: Яна Воронова
Источник: https://litclubbs.ru/writers/8612-pobeditel.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: