Все части повести здесь
И когда зацветет багульник... Повесть. Часть 21.
Алексей, поехавший с Лукой Григорьевичем в город, привез оттуда двухлитровый бидончик с драгоценной жидкостью – купил неизвестно на что или достал, непонятно – выяснять было некогда. Всю дорогу сидевший в телеге председатель прижимал к себе драгоценную ношу и довез ее в целости и сохранности. Ольга то молоко перекипятила, и стала давать девочке, но та, отчаянно плача, сначала выплевывала жидкость. Но потом, проголодавшись и – кто знает? – может быть поддавшись на уговоры своей уставшей мамы, напилась его и уснула.
На то, чтобы набраться сил, дали Ольге месяц – потом нужно было снова выходить на работу, разбираться с бумагами. Председатель позволил ей два месяца провести еще в сельсовете – затем Ольга должна была пойти сначала на поля, а ближе к снегам – на деляну. Она и не возражала – ребенка выносила, родила, теперь можно и на более тяжелую работу выходить – там и трудодень повыше.
Варвара Гордеевна и ее дети, братья и сестры Алексея, согласились сидеть с малышкой, пока родители будут на работе. Потом их должны были менять или Алексей, – он иногда мог и раньше вернуться – или Никитка, или Ольга.
Часть 21
Время завертелось так быстро, что Ольга даже не успевала прочувствовать его ход. Да и некогда ей было – слабенькая малышка давала родителям жару, единственное, что спасало – стояло лето, и Ольга, проснувшаяся к плачущей дочке, брала ее, укутывала и уходила на улицу, чтобы дать спать Алексею и Никитке. Им-то на работу надо на следующий день, и она, Ольга, старалась дать им выспаться. Алеша же вставал раньше, забирал у нее девочку, и заставлял Ольгу поспать хоть немного. Она тогда не понимала, в чем у нее силы держались, и как не удавалось уснуть прямо на ходу. Свекровь ее, которая первое время приходила просто, видимо, понаблюдать, как справляется мать, видела, что и дома чисто, и скудная еда для мужа и брата приготовлена, и малышка ухожена – не лежит в мокрых пеленках, как-то раз, не выдержав, расплакалась и выругалась:
– Господи, Олюшка, сколько сил-то в тебе, а ведь хрупкая, как стебелек! Откель только все берется! Все, иди, ложись-ка, я сама с внучкой отсижу! Иди, говорю и не ерепенься!
– Мама, да вы что?! – растерялась Ольга – как же я девочку оставлю на вас, вам же тяжело будет!
Но Варвара Гордеевна заругалась, забрала у нее ребенка.
– Иди, я сказала, послухай мене! Молоко иначе пропадет – чем дитя кормить станешь?! На тебе ж одни глаза остались, исхудала на нет! Иди!
В тот день Ольга впервые за полмесяца выспалась так, как, казалось, не спала раньше. Проснулась только к вечеру, испуганно посмотрела за окно, потом на ходики на стене, вскочила и побежала в горницу. Но там никого не было, тогда она, испугавшись, вышла во двор и увидела, что Варвара Гордеевна чем-то занята на огороде. Недалеко от нее, в тени, стояла большая корзинка – в ней спала Верочка, прикрытая от мух и мошек стареньким тюлем, перекинутым через ручку этой самой корзинки.
– Мама – сказала Ольга виновато – простите, заспалась я... У вас своих дел...
– Да какие у меня дела – улыбнулась ей свекровь, пропалывая грядку – у меня все мои-то уж выросли, помощники! А ты хоть выспалась, на человека похожа стала.
Она поднялась с колен, покряхтывая.
– Ох и тяжелая наша доля, детка! Дитя выноси, потом роди, потом выкорми да вырасти...И откель тока у бабы на все это силы берутся... Поизрастется поколение, попомни мои слова... Как только хорошие времена наступят – девки сразу рожать перестанут, особливо в городах... Это удача, что у тебя девочка-то родилась, в военное время парнишки в основном рождаются... Природа-матушка свое береть... Ладно, пойдем в дом, чаю попьем, покуда крикунья наша спит, да пойду я...
– Спасибо вам, Варвара Гордеевна – произнесла Ольга серьезно – без вас я, наверное, не выдержала бы... Помогли вы мне очень...
– Ниче, ниче, дочка... Ты молодец, все успеваешь, и Лешке выспаться даешь, хотя он, ирод, мог бы и поболе помогать тебе...
– Что вы? – испугалась Ольга – он и так помогает. Меняет меня утром рано, хотя мог бы и поспать ишшо! Ему ить работать...
– Мужик должон помогать... А от наших деревенских этого хрен дождесси. Вон, в городу, у какой-нибудь интеллигенции дитя рождается – сразу к ему кормилиц, мамок да нянек, а роженица лежит и отдыхает. Не наши, деревенские, бабы... Ах, да, там Дуня приходила, принесла пеленок – от ейных остались, хорошие ишшо. Пусть, говорит, коли че, ко мне бежит Ольга – я четырех выносила, и ей, если что, помогу!
Ольга улыбнулась – как хорошо, когда есть среди тех, кто тебя презирает, тот, кто готов протянуть руку помощи.
– Я ей очень благодарна – произнесла она – как встречу – сама спасибо скажу.
– Это она должна тебя благодарить – не позволила ты водной стихии у деток мамку забрать...
– Не надо, мама... Все равно вся эта слава нехорошая за мной стелиться будет всю жизнь.
Варвара Гордеевна рукой махнула:
– Поболтают, да перестанут, дочка... Деревенские – они такие, особливо наши. Только трепаться способны... Не переживай. И внимания не обращай на сплетниц.
Несмотря на то, что Ольга всячески старалась этого не допустить – молоко у нее все же пропало. Руки опустились – чем кормить малышку? Как она будет без материнского молока?
Алексей, поехавший с Лукой Григорьевичем в город, привез оттуда двухлитровый бидончик с драгоценной жидкостью – купил неизвестно на что или достал, непонятно – выяснять было некогда. Всю дорогу сидевший в телеге председатель прижимал к себе драгоценную ношу и довез ее в целости и сохранности. Ольга то молоко перекипятила, и стала давать девочке, но та, отчаянно плача, сначала выплевывала жидкость. Но потом, проголодавшись и – кто знает? – может быть поддавшись на уговоры своей уставшей мамы, напилась его и уснула.
На то, чтобы набраться сил, дали Ольге месяц – потом нужно было снова выходить на работу, разбираться с бумагами. Председатель позволил ей два месяца провести еще в сельсовете – затем Ольга должна была пойти сначала на поля, а ближе к снегам – на деляну. Она и не возражала – ребенка выносила, родила, теперь можно и на более тяжелую работу выходить – там и трудодень повыше.
Варвара Гордеевна и ее дети, братья и сестры Алексея, согласились сидеть с малышкой, пока родители будут на работе. Потом их должны были менять или Алексей, – он иногда мог и раньше вернуться – или Никитка, или Ольга.
Несмотря на заботы и хлопоты с ребенком, Ольга по-прежнему внимательно слушала все те вести, что поступали с фронта в их деревню. По-прежнему радио на столбе гудело по утрам, передавая новости военных действий с разных концов страны. Постепенно собирались под ним жители Камышинок и слушали, внимали, а потом принимались радостно обниматься и поздравлять друг друга, если новости те были хорошими. Двадцать третьего июня радио голосом Левитана передавало сводку от Советского информбюро за двадцать второе число: «В течение 22 июня, ровно через три года после начала Великой Отечественной войны, севернее Онежского озера наши войска продолжали вести наступательные бои, в ходе которых отбросили противника за линию Остер - Озеро и реки Кумса, заняв Великую Губу и железнодорожные станции Ванзозеро, Малыга, Лумбушозеро (на Мурманской железной дороге). Между Онежским и Ладожским озерами наши войска, сломив сопротивление противника, овладели районным центром Ленинградской области Подпорожье и вели успешные бои по расширению плацдарма на северном берегу реки Свирь в районе Ладейного поля, заняв при этом населённые пункты Назарьевская, Старая и Новая Свирьская слобода. На Карельском перешейке наши войска, преодолевая сопротивление противника, продолжали вести наступательные бои, в ходе которых заняли несколько населённых пунктов и среди них — Лапинлахти, Репола, Лехтола и железнодорожная станция Тали. В итоге наступательных боёв войск 1-го и 2-го Белорусских фронтов потери немцев по главным видам боевой техники и живой силе составляют: пленными и убитыми — 106 930 солдат и офицеров, танков и самоходных орудий — 446, орудий разного калибра — 3 075, миномётов — 2 646, пулемётов — 8 464, автомашин — 22 072.».
Снова поздравляли друг друга, радовались и гордились каждым завоеванием наших войск, каждым успехом и конечно, чувствовали себя причастными ко всему этому. Только лишь Иринка, увидев стоящую неподалеку в сторонке Ольгу, крикнула:
– А ты че сюда явилась, дезертирова дочь?! Иди к своему ребенку и о нем позаботься – она-то теперь дезертирова внучка, и никуда это от нее не денется – будет таким же изгоем, как и ты!
Она ожидала, что Ольга уйдет – уж слишком много односельчан смотрели сейчас на нее и ждали – скажет она что-нибудь или убежит. Но Ольга, сложив руки на груди, с усмешкой посмотрела на Ирину и ответила ей:
– А че ты за мое дитя переживаешь? Неужто потому, что своих не завела до сих пор?! Дак ты не переживай – за своим ребенком я сама послежу, а ты лучше последи за своим языком – он у тебя всякую ерунду привык молоть, видимо, с головой-то у него связи совсем нет!
Несколько человек прыснули, посчитав, что Ольга неплохо отбрила свою обидчицу, но и Иринка не сдавалась:
– А с каких это пор ты такая смелая стала, а? На твоем месте я бы голову не поднимала, а ты ходишь – хвост распушила, да в глаза смело смотришь тем, кто близких на фронте потерял, в бою, а ни как твой папаша – в подвале спал и жрал, да мамаша, которая ему еду таскала!
– А я тут причем? Я не меньше твоего пахала – и на полях, и на деляне! Скажешь, нет? А злишься ты сейчас только потому, что в Алешку влюблена, как та кошка, что по ночам от течки орет! Ну, давай, скажи, что это неправда!
Глаза Ирины стали большими, как блюдца и налились слезами. Она растерянно смотрела на смолкнувшую вмиг толпу, а потом, не получив поддержки, резко развернулась и скрылась среди людей. Ольга видела, как мелькнуло на дороге ее платье в цветочек – побежала домой. Остальные стояли и смотрели на нее, не понимая, откуда взялось в этой молчаливой раньше и покорной девочке столько злости.
– Ну вот! Ольга всплеснула руками – сама же начала, сама обиделась и сама же убежала! А вы че уставились на меня? – оглядела она деревенских – правду-то никто не любит слушать!
Она заметила, как толпа попятилась назад.
– Никому не позволю больше просто так дитя свое обидеть и семью свою!
Она тоже развернулась и пошла к себе домой, а все остальные так и остались стоять с открытыми ртами.
Пришедшая позже остальных Дунька, которая наблюдала самый конец этой сцены, сказала:
– И правильно! Каждая баба за свою семью глотку перегрызеть, особенно за дитев! Так что молодец Ольга – не нюня вовсе, как мы думать привыкли!
– А ты давно ли ее защищать стала, Дунька?! – крикнула тетка Прасковья.
– Она меня от смерти спасла! Ты не тонула – а я теперь знаю, что такое вода ледяная, которая словно иголками в тело тычеть!
– Вот именно – тетка Прасковья рассмеялась скрипучим смехом – нас-то она не спасала! Так что мы ее геройства не видали!
– А тебе тонуть хочется? – усмехнулась Дунька – дак пойдем, я тебя в Камышовую скину, да посмотрю, как ты верещать будешь. И сомневаюсь я, что найдется тот, кто захочет тебя оттель вытащить! Так как с таким склочным характером ты не друзей здесь не приобрела, и уважать тебя никто не уважаеть!
Она развернулась и двинулась в сторону своего дома, а тетка Прасковья показала ей фигу вслед и состроила рожу.
Дома Алексей мягко выговаривал жене:
– Олюшка, вот зачем ты так – при всем честном народе?
– А что, Алеша, я неправду рази сказала? Ни слова неправды там не было! Или ты теперь ее защищаешь – повела насмешливо бровью – льстит наверное, что девка влюблена в тебя?
Алексей ничего не сказал ей тогда – лишь покачал головой осуждающе и ушел в мастерскую, в подвал.
После работы Ольга старалась побыстрее уйти домой – к малышке. С каждым днем дочка становилась все спокойнее, и Ольга не могла на нее нарадоваться. Алексей тоже очень любил дочку и часто говорил жене:
– На тебя будет наша крошечка похожа, Олюшка! Такая же будет красивая, как мама!
– Да она еще поизрастется, Алеша! Это сейчас она чернявенькая, в любой момент может стать беленькой.
– Ну нет, Оля, у нее уже кожица вон, как у смуглянки!
Никитка тоже очень любил племянницу и вечером, когда выпадала свободная минутка, водился с ней. Но чаще по вечерам он стал задерживаться, и сколько Ольга не спрашивала у него, почему он поздно с работы возвращается, Никитка только отмалчивался или пытался убедить ее, что все в порядке и задержаться пришлось по уважительной причине. Но она чувствовала, что причина совершенно в другом. Она переживала, не попал ли брат в плохую компанию, но когда он возвращался домой, то видела, как он утомлен и успокаивалась. Брат был для нее всем в этой жизни, как и ребенок, и жила она ради них и для них, мечтая о том времени, когда закончится война, и хоть немного сотрутся в людской памяти образы ее отца и матери, как дезертиров, и тогда они прекратят говорить ей и Никитке гадости, она выучит брата в ремесленном, и Никитка будет человеком с образованием.
Казалось ей, что после рождения Верочки она как будто привыкла к мужу, и часто вспоминала она слова матери о том, что «стерпится – слюбится». Нет, она по-прежнему не любила Алексея, но теперь он не был ей так противен, а кроме того, сыграло свою роль еще и то, что он помогал ей с ребенком, окружил любовью и заботой, и ей стало понятно, что она уже начала понемногу к нему привыкать. Она видела, как старается он облегчить ей жизнь, помогая в простых делах, как с удовольствием возится с дочуркой, с грустью думалось ей, что это могла быть дочка Ильи, но... не сложилось. Такова судьба... Лежит сейчас Илья в чужой земле на чужой стороне, и где-то там, вдали, так же неизвестно где, лежит Наташа.
Она снова стала временами, когда появлялась свободная минутка, уходить на кладбище, чтобы постоять у двух крестов, подумать и поговорить с людьми, которые были для нее когда-то самыми родными, как отец и мать. Подходила ненадолго и к ее могилке, сидела и спрашивала мысленно – за что же вы так с нами: со мной, с Никиткой? За что? Неужели такой храбрый отец испугался и потому скрывался от мобилизации в подвале?
С потерей дома она смирилась – он стоял пока заколоченный и Лука Григорьевич намеревался пустить его на нужды колхоза. Проходить мимо него Ольге было очень тяжело – довольно часто она вспоминала свое детство, мать и отца, то, как они жили, и не было в этой жизни горя, помнила она только счастливые моменты.
Как-то раз спросила у Луки Григорьевича:
– Вы же давно с моими родителями, и говорили, что с отцом раньше другом были. А что произошло промеж вас, что дружба кончилась?
– Это Олюшка, долгая история – ответил Лука Григорьевич, не глядя на нее – потом как-нибудь расскажу, а сейчас занят я, извини. Ехать надо на поля, обстановку проверить, да и вообще... Вот и тебе скоро выходить на работу. Не испужаешься баб-то?
– Нет – улыбнулась Ольга – как бы они теперь меня не испужались.
На поля вышли сначала убрать морковь и свеклу. Ольга работала споро – руки словно и не отвыкли от земли, да и как отвыкнуть со своим огородом. Попала она в бригаду Дуньки и подозревала, что этому сама Дунька поспособствовала – чтобы иметь возможность Ольгу оберегать.
В один из таких дней она, работая, решила разогнуть уставшую спину и приподнялась, глядя туда, где были остальные бабы. В этот момент мимо нее, совсем – совсем близко пролетели вилы. Тут же она увидела согнувшуюся фигуру, подняла упавшие вилы с земли и крикнула одной из девок, Марине, которая была подругой Иринки:
– Марин, ты думаешь, я не видела, что это твоих рук дело! Да ладно, не делай вид, что это не ты – я прекрасно видела, что ты кинула эти вилы. Только вот я сейчас кину их в ответ и поверь мне – не промахнусь! Мне терять нечего – я ведь дочь дезертира!
И она направилась в ее сторону, держа вилы наперевес.
В глазах молодой женщины мелькнул страх, она хотела было кинуться наутек, но совершенно не хотела показать, что испугалась. С дальнего конца поля уже бежала Дунька, которая все слышала. Подбежав, она схватила Марину за грудки, встряхнула ее и спросила:
– Ты что, дура, в тюрьму захотела?
Ольга же, подойдя к ней, бросила вилы под ноги:
– Они тебе еще пригодятся – и ушла.
Верочке было уже три месяца, когда в один из вечеров Ольга, ожидающая Никитку, почувствовала на сердце какую-то тревогу. Тревогу непонятную – словно что-то должно случиться. Эта тревога нарастала и крепла в ней, тем более, Никитки все не было и не было, да и Алеша задерживался.
– Оля! – вбежала во двор запыхавшаяся Маруська – пойдем к Луке Григорьевичу! Никитку твово под арест посадили!
Продолжение здесь
Спасибо за то, что Вы рядом со мной и моими героями! Остаюсь всегда Ваша. Муза на Парнасе.
Все текстовые (и не только), материалы, являются собственностью владельца канала «Муза на Парнасе. Интересные истории». Копирование и распространение материалов, а также любое их использование без разрешения автора запрещено. Также запрещено и коммерческое использование данных материалов. Авторские права на все произведения подтверждены платформой проза.ру.