Промозглым ноябрьским утром 1934 года тихую улицу Дольфус в европейском квартале Шанхая огласил пронзительный женский крик. Хозяйка меблированных комнат мадам Чжоу, принесшая утренний чай своему постояльцу, обнаружила его лежащим на полу без признаков жизни. В комнате стоял полумрак – плотные шторы были задернуты, словно ее обитатель не хотел, чтобы последние минуты его жизни осветило восходящее солнце.
На письменном столе, заваленном исписанными листами и газетными вырезками, белел конверт. В нем лежало "Предсмертное заклятье" – последнее послание генерал-майора Ивана Матвеевича Зайцева миру, который так и не принял его обратно.
Последний прыжок
Весть о кончине генерала молнией разлетелась по русскому Шанхаю. В прокуренных залах "Русского клуба" на Авеню Жоффр, в тесных комнатках доходных домов Французской концессии, в эмигрантских ресторанчиках на набережной Вампу – везде только и говорили о Зайцеве.
— Видел его за день до трагического дня в "Ренессансе", — рассказывал седой полковник, помешивая ложечкой остывший чай. — Сидел один в углу, что-то писал. Здороваться перестал, после возвращения из СССР многие от него отвернулись.
— А помните, какой был офицер. — вздыхала дама в потертой шляпке с вуалью. — Георгиевский кавалер, с немцами воевал... Кто бы мог подумать, что так закончит.
В полицейском участке французской концессии дело об уходе из жизни русского генерала вызвало немалый переполох. Следователь месье Дюпон, привыкший к простым историям о пропавших кошельках и пьяных драках, теперь разбирал бумаги покойного, пытаясь распутать клубок невероятной судьбы.
Перед ним лежали: китайский паспорт на имя землемера Голубева, советский документ об освобождении из Соловецкого лагеря, потрепанная тетрадь с записями о побегах, фотография молодого офицера с георгиевским крестом на груди.
— Невероятно! — бормотал француз. — Пять побегов! От красных, из тюрьмы, с Соловков... И вдруг такой финал?
В папке с донесениями агентов лежала записка: "Субъект З. замечен в контактах с советским консульством в 1924 году. Вернулся в СССР добровольно. Возможно, завербован ОГПУ".
На допросе хозяйка дома рассказала любопытную деталь. В последние дни генерал почти не спал, всю ночь что-то писал, а утром сжигал бумаги в пепельнице. За день до случившегося получил письмо с советским штемпелем.
— Он стал совсем другим после этого письма, — вспоминала мадам Чжоу. — Ходил как в тумане, говорил сам с собой. А вечером попросил самовар и пил чай до рассвета.
В русском консульстве на запрос полиции ответили сухо: "Политический эмигрант. Связей не поддерживал. О письме ничего не известно". Но старый швейцар шепнул следователю:
— Генерал приходил за три дня до гибели. Просил о встрече с консулом. Кричал что-то про "последнее доказательство верности". Его не приняли.
От учителя до генерала
Осенняя распутица превратила улицы станицы Карагайской в непролазное месиво. Семнадцатилетний Ваня Зайцев, только что назначенный учителем Фоминской школы, увяз в грязи по самые голенища. В руках он держал потрепанный саквояж с букварями, на плечах красовался отцовский армяк, перешитый матерью. Кто бы мог подумать, что этот нескладный юноша через двадцать лет станет генералом?
Классная комната в станичной школе пахла мелом, сырыми полушубками и квашеной капустой, просто ученики приносили еду из дома. Молодой учитель старательно выводил на доске буквы, рассказывал про далекие страны, учил детей считать на счетах. А по вечерам корпел над книгами – он готовился к экзаменам в юнкерское училище.
— Блажь это все, — ворчал станичный атаман. — Отец твой всю жизнь детишек учил, и тебе той же дорогой идти положено.
Но упрямый характер гнал Зайцева прочь из тихой станицы. В 1896 году он поступил в Оренбургское казачье училище, окончил его первым в выпуске. Денежную премию (сто рублей от князя Лейхтенбергского) потратил на книги по военному делу.
В мирное время он снова вернулся к учительству, но теперь уже в Оренбургском кадетском корпусе. Но едва грянула Первая мировая, подполковник Зайцев рванулся на фронт. Месяц обивал пороги штабов, пока не добился назначения в 1-й Оренбургский казачий полк.
На войне обнаружилась удивительная черта его характера: чем безнадежнее казалась ситуация, тем спокойнее и собраннее становился бывший учитель. В феврале 1915-го повел четыре сотни казаков через ледяную реку Сан при двадцатипятиградусном морозе, ночью, на занятый австрийцами берег. Вернулись с пленными, без потерь.
А в июле 1916-го с двумястами восьмьюдесятью казаками прорвался в тыл противника у деревни Содово. Результат – десять захваченных орудий, восемь пулеметов и больше тысячи пленных австрийцев. За этот рейд получил заветный "Егорий" – орден Святого Георгия 4-й степени.
В Петрограде 1917 года Зайцев столкнулся с войной другого рода. Как делегат от Румынского фронта, он должен был приветствовать Временное правительство. В приемной военного министра Гучкова полковник впервые ощутил, как меняется привычный мир.
— Что скажете, господин полковник, о демократизации армии? — спросил его молодой прапорщик с красным бантом на груди.
— Скажу, что армия и демократия – вещи несовместные, — отрезал Зайцев. — Как в школе: либо дисциплина, либо хаос.
Педагогическая хватка не подвела, его назначили членом Особого совещания по преобразованию армии. Но вместо реформ пришлось наблюдать развал. В июле он добился назначения командиром 4-го Исетско-Ставропольского полка, а вскоре получил новый пост – командующий русскими войсками в Хиве.
Знойная Средняя Азия встретила его мятежами. Полковник Зайцев, привыкший к прямой кавалерийской атаке, оказался в паутине восточной политики. Надо было усмирять туркменские племена, проводить реформы в Хивинском ханстве, лавировать между местными властителями.
К удивлению многих, бывший учитель справился блестяще. За несколько месяцев навел порядок, создал конные отряды из уральских казаков-староверов, даже начал формировать Амударьинское казачье войско из местных жителей.
— У вас редкий дар, Иван Матвеевич, — говорил ему хивинский хан. — Вы умеете учить не только детей, но и народы.
Но в феврале 1918 года все рухнуло. Большевики взяли власть в Ташкенте, красногвардейцы двинулись на Хиву. А собственные подчиненные, распропагандированные комиссарами, отказались воевать и постановили выдать командира красным.
В вихре Гражданской
Сквозь узкое окно камеры Ташкентской крепости пробивался тусклый свет. Бывший командующий русскими войсками в Хиве, а ныне заключенный номер 247, методично вышагивал от стены к стене. Двадцать один шаг туда, двадцать один обратно – точно, как на плацу.
Революционный трибунал приговорил его к расстрелу, но потом "проявил гуманность" и заменил казнь десятью годами одиночки. Зайцев только усмехнулся: за время службы в Хиве он изучил повадки местных тюремщиков. Знал, что рано или поздно охрана расслабится.
Побег готовила подпольная офицерская организация (ТВО). Её руководитель, генерал Кондратович, сумел подкупить нужных людей. 1 июля 1918 года дверь камеры открылась.
— Теперь вы землемер Турчанинов, — сказал связной, вручая фальшивые документы. — Запоминайте легенду.
В Ташкенте Зайцев с головой окунулся в подпольную работу. ТВО действовала по принципу "шестерок" – каждый член организации вербовал пятерых новых, те еще по пять, и так далее. Даже руководители не знали точного числа подпольщиков.
— Положение прекрасное, — говорил генерал Кондратович британскому майору Бейли. —В Туркестане большевики продержатся от силы семьдесят дней.
Но дни складывались в месяцы, а новая власть только крепла. ТВО начала готовить восстание. Зайцев, знавший местные обычаи, отправился в Фергану вербовать басмачей. Планировалось собрать армию в 25 тысяч штыков.
Все рухнуло из-за случайности. Генерал Кондратович начал закупать лошадей для будущей конницы, чекисты заинтересовались необычными сделками. Начались аресты. Зайцев снова пустился в бега.
Соловецкий узник
Порывы ветра с Белого моря швыряли дождевые капли в лицо. Бывший генерал, а ныне заключенный номер 14786 Зайцев толкал тачку с песком по размокшей дороге. Соловецкий монастырь, превращенный большевиками в лагерь особого назначения, возвышался над островом мрачной громадой.
В бараке после работы заключенные коротали вечер разговорами. Граф Стенбок-Фермор, бывший камергер, изящно давил вшей у керосиновой лампы:
— А у вас сегодня какой улов, ваше превосходительство?
— Минской породы, с черными спинками, — усмехался Зайцев. — От соседей-контрабандистов.
За три года на Соловках бывший генерал перепробовал все работы: возил песок, служил лесничим, мерз на лесоповале. После отказа написать статью для лагерного журнала угодил на Секирную гору в штрафной изолятор, устроенный в церкви. Заключенных там держали в одном белье на ледяном полу, давая в день лишь фунт черного хлеба.
Начальник лагеря Эйхманс любил показывать важным гостям "своего генерала":
— Вот, полюбуйтесь на бывших. Теперь лес рубят, а раньше в Генштабе сидели.
А Зайцев вновь готовил побег. Изучал расписание пароходов, запоминал маршруты конвоев, копил сухари. В августе 1928 года с пересыльного пункта в Усть-Сысольске он словно растворился в воздухе. Пока власти искали его в окрестных лесах, беглец уже пробирался на восток.
Последняя авантюра
Свет пробивался через тонкие бамбуковые планки жалюзи. На столе остывал недопитый чай в фарфоровой чашке. Генерал Зайцев перечитывал письмо из Москвы, полученное накануне. Выцветшие чернила расплывались перед глазами:
"Ваше дело пересмотрено... Учитывая чистосердечное раскаяние... Возможно восстановление в правах..."
В коридоре скрипели половицы под шагами мадам Чжоу. Из открытого окна доносились крики торговцев с улицы, звон трамвая, гудки пароходов с Вампу. Обычный день в "русском" Шанхае, городе изгнанников, авантюристов и разбитых надежд.
На книжной полке пылился авторский экземпляр "Соловков", его обличительной книги о советских лагерях. В ящике стола лежали фальшивые документы на имя землемера Голубева. А в памяти всплывали лица тех, кто помогал ему бежать, и тех, кто предавал.
В дверь постучали. Редактор "Шанхайской зари" принес наброски его новой статьи:
— Этак вы всю эмиграцию против себя настроите, Иван Матвеевич. Может, смягчим тон?
— Поздно смягчать, — усмехнулся генерал. — Правду или любят, или ненавидят. Среднего не дано.
Вечером он долго сидел над чистым листом бумаги. Пять раз начинал писать и пять раз рвал написанное. А под утро вывел твердым почерком: "Отходя в загробный Мир..."
На рассвете в доме 24 по улице Дольфус прозвучал женский крик. Так закончился последний побег генерала Зайцева, человека, который пять раз обманывал старуху с косой, но не смог обмануть себя.