+ + +
Хороших актёров и талантливых художников можно «понимать глазами». Не напрягая ни ум, ни совесть. Плохих приходится любить, преодолевая смущение либо откровенный стыд: миллионы простых людей, будучи крайне далёки от искусства, ценят их за «правильные идеи».
+ + +
Кто видит в младенце «tabula rasa», тот часто находит в массовой культуре «способы воспитания». Слава богам, что такой человек далёк от правды. Ибо он – истинный враг человечности.
+ + +
«Любимец публики» Родичев говорил: «сталкивающиеся с народом будут столкнуты силою народа в бездну». Осмелюсь ответить господину Родичеву. Заочно скажу следующее: «Ай-яй-яй, какой нехороший, опасный “народ”! Правильно русские помещики делали, что стегали его плётками».
(Цитирую по: Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. – СПб.: Алетейя, 1994, стр. 238.)
+ + +
Эгалитаризм, инклюзивность, социализм и «соборность» – всё это плоды с одного дерева. Самый первый из таких вкушали ещё в Эдеме…
+ + +
У скальдов бог причащает каждого адепта не обетом молчания, но своим преобразованным в мёд словом, что не иссякает в мудрых речах годами. Сколь много ценного можно вывести их этого мифологического представления…
Впрочем, все те, кто вещают на уличных баррикадах, в подобном причастии вряд ли нуждаются.
+ + +
Постмодернизм есть настоящее донкихотство. Ибо ничто так не способно угнетать ум человеческий, как полное отсутствие всех смыслов и ориентиров. Ни о каком «фашиствующем мышлении» даже речи быть не может. (Подобный «фашизм» выглядит слишком привлекательным.)
+ + +
Недавно попалась на глаза мне замечательная книга: «Иванов. Чей дух не переносил Людвиг Клагес?» (Не заглядывая в неё, карандашом на обложке нацарапал ответ: «человеческий». Признаюсь в этом.)
+ + +
Одна знакомая, с которой долго обсуждал французскую революцию 1789 года, возразила мне, что лозунг «Свобода! Равенство! Братство!» есть «сам по себе правильный». На то я ответил, что даже «если один из этих политических пунктов довести до предела, он перечеркнёт остальные». Не думаю, что не был прав. И девушка та (милейшей, кстати, наружности, а потому, скорее всего, неглупая) постепенно со мной согласилась. Ибо если максимальная свобода будет не только альтруистической, но и обратного свойства, то подобное ещё можно стерпеть. Пускай абсолютное братание обернётся всему человечеству полной утратою субэтнических, этнических, религиозных, гендерных и прочих отличий. В современном мире давно мы уже стали «просто людьми», нейтральным humans. Но вот реально стоит бояться пришествия полного, тотального равенства. Тут не только лишь все знамёна и регалии полетят в топку, но и любая личность, включая самую жалкую, попадёт по запрет. Замятин такое предвидел.
+ + +
Мартин Бубер пытался быть «левым». Но его «социализм» сводился к формуле «Я + не-Я». Что сомнительно для филолога и лингвиста. (Так, к примеру, лингвист Л. Леонтьев не считал русское «мы» равным «я + ты». Плунгинян с Бубером тоже бы не согласился по данному вопросу.)
+ + +
Термин «тоталитаризм» этимологически восходит к «тотальности». А логический вывод, необходимо следующий их этого, слишком очевиден, чтобы его упоминать.
Но о чём же толкуют те «борцы с тоталитаризмом», которые готовы предпочесть власть толпы над индивидуумом, а не власть индивидуума над толпой?
+ + +
Говоря о «патриархате», мы часто думаем об исламском мире либо представляем себе быт наших предков в эпоху «Московской Руси». Быть может, вспомним Восточную Европу в Средние Века. Либо представляем себе какую-нибудь жуткую «военщину». А между тем, патриархальное общество – это и есть столь многими любимая Эллада – мир музыкантов, поэтов, философов и страстных любителей молодых юношей. Суровый и кровожадный Рим есть куда менее мужское царство. А про Средние Века, учитывая их явно крестьянскую (метафизически «женскую») культуру, не стоит и говорить. Нет, господа и дамы. Патриархат – настоящий и не искажённый нынешним, сугубо феминистическим восприятием – это мир, в котором правят изящный вкус, красота жеста и героической позы. Он – царство мелодии, поэзии, ритма. Господство ума, гения, лучезарная власть аполлонического начала.
Всего этого нет сейчас. Закономерно возникает вопрос: почему?
+ + +
В одной из работ своего докритического периода Иммануил Кант высказал весьма занятную мысль: «человек, обладающий музыкальными способностями, не имеет повода для гордости». Не передать словами, как сильно данные слова резанули по сердцу. В них притаилось нечто злое и страшное, что-то по-настоящему тоталитарное.
Ибо в таком его суждении есть нечто, схожее с лезвием гильотины. Сродни этому аппарату для усечения слишком умных голов, Кант одним ударом отсёк великую традицию, восходящую к пифагорейцам, но позднее идущую через почти всю античную, византийскую и средневековую (два ли не до самой схоластики) литературу. Как же согласиться с таким сужением неопифагорейцу Филолаю? Что сказал бы по сему поводу боготворящий музыку Плотин? А как же Боэций? Ансельм Кентерберийский? Аврелий Августин? Даже позднее жившие мыслители, подобные Ницше, Лосеву, А. Регини, вряд ли считали музыкантов обыкновенными людьми, видя в них собратьев сапожников, башмачников, лавочников и пекарей. Но мелкий буржуа Иммануил Кант решил иначе. «Все они являются людьми. А люди ДОЛЖНЫ быть братьями!» – таков его императив.
+ + +
Что мне больше всего понравилось в первом томе «Войны и Мира» Толстова? Тот психофизиологический портрет, которым писатель одарил каждого из своих героев. Пьер Безухов – весьма неаккуратен, вся его неповоротливость, максимально точно уподобленная повадкам медведя, полностью соответствуют мясистому, тучному телосложению. А такое, в свою очередь, выглядит сообразным его характеру и тем изначальным наклонностям, которые максимально раскрываются по ходу всего романа. Например, когда этот персонаж, изначально имеющий в себе нечто анти-аристократическое, «уходит в “народ”». (Сразу вспоминаю то индийское учение о «касте», где она предопределяется не только всеми внешними условиями, но и внутренней природою человека.)
+ + +
Есть у меня подозрение, что моральные проповеди А. Белого и П. Флоренского не ушли далеко от «диктатуры пролетариата» Ленина либо «перманентной революции» Л. Троцкого. (Правда, внутренняя природа у каждого из этих двух мыслителей куда благороднее была, чем ленинская либо троцкистская. Что же их сгубило?)
+ + +
Любители красных знамён превыше всего ценят «солидарность» и «гражданскую добродетель». Они даже придумали в позапрошлом веке чудную последовательность исторических эпох, согласно которой «эпоха дикости сменяется эпохой варварства, но ей на смену должна прийти та гражданская цивилизация, где впервые оглашается всеобщая мораль». А действительно ли оно так? Вот великолепные критические замечания по этому поводу К. Р. фон Клейста: «по крайней мере, у греков и римлян, происходило строго в обратном порядке. Эти народы начали с героической эпохи, из всех достижимых, несомненно, самой высокой. Но когда даже у них ни по каким человеческим и гражданским добродетелям не стало героев, они таковых сочиняли. Когда и сочинять уже не могли, придумали взамен правила». (Цитирую в переводе С. Апта.)
+ + +
Не стану отрицать того факта, что моя концепция включает в себя трансцендентный мир. Но именно это и делает меня здравомыслящим. Ибо никогда не искал я «Царства Небесного» на земле, не сроил на ней «Город Солнца». Божества из толпы, из «простых рабочих людей» (например, из «класса пролетариата») тоже не сотворил себе.
+ + +
«Правда глаза щиплет». Даже наивная Айн Рэнд признать сумела ту очевиднейшую, но довольно сильно пощипывающую очи эгалитаристов правду, что хороших людей вынуждают совершать плохие поступки не благие помысли и не великие, светлые идеалы. Плохой поступок нередко совершается хорошим человеком по принуждению плохих людей: либо «партии», либо «класса», либо кого-то ещё. И сколько бы ничтожным не было пресловутое «влияние социальной среды», физическое присутствие самих недоброжелателей трудно недооценить.
Возьмём для примера ту воображаемую ситуацию, на которую она сама ссылается в книге «Оправдание эгоизма»: человек тонет в реке, а тот, кто по счастливому обстоятельству оказался рядом, смело ему помогает, поскольку сам этого хочет. Это его воля, его решение. Он, любимый, так захотел, а не «стадный инстинкт» и вовсе не социалистическая «групповая солидарность» либо что-то другое принудило его так поступить. Эмпáтия? Возможно. Увы, это была именно его эмпатия. Чувство долга? Но кто же осуждал и агитировал, когда действующих лиц в данной ситуации, считая самого утопающего, лишь двое? (И прежде чем ругать бедную и наивную Рэнд за «тривиальность» её рассуждений, за «банальность приводимого примера» и т.д., задумаемся о том, как похожа вся эта ситуация на сюжет «Притчи о добром самарянине».)
+ + +
Следует видеть жизнь такой, какая она есть. А для этого существует лишь одно условие: не считать себя «реалистом». Те, кто гордо величают себя данным словом, на окружающий мир смотрят предвзято, постоянно дают ему оценку. А то и становятся одержимы куда более безобрáзным стремлением: намеренно ищут в нём несоответствий своему же пониманию «справедливости», «здоровья», «красоты» и т.д.
+ + +
«Барон» Юлиус Эвола утверждал следующее: «Люди неравны; и для того, чтобы понять это, достаточно посмотреть вокруг». Такую простую и верную мысль, пожалуй, стоит считать настоящей «констатацией факта». Увы, именно здесь у него постоянно «отыскивают» то политический, то идеологический, то какой-то ещё «подтекст».
+ + +
Архитектоника мегаполисов может вызвать эпилепсию. Но не стоит забывать, что движение пчёл в ульях и муравьёв в муравейнике сходно с мельтешением людей на оживлённых улицах. Аналогия закономерна, т.к. здесь и там действуют несовершенные законы имманентного мира. А наши сердца хотят большей красоты, наши сознания жаждут иной гармонии…
+ + +
«Вечный двигатель» невозможен «a priori». Гуманитарии понимают саму причину этого намного лучше, чем эмпирики. Те постоянно учат, что охватывающий нас мир есть «материальный мир»; но опасаются сделать вывод на манер Артура Шопенгауэра: всё материальное есть конечное, в пространстве и во времени.
+ + +
Когда давний друг мне сказал, что «терпеть не может большевиков-евреев», я спросил его о том, кого же он сердечно любит. И тот, минутку поразмыслив, признался: он, дескать, «уважает работящих крестьян», ибо «руками своими кормят они всю нацию». (Когда же я возразил, что такая этическая позиция ничем не лучше большевизма, мой собеседник был в состоянии шока. И особо удручили его последующие слова: про то, что и такой его псевдо-логический принцип, согласно которому производитель материальных благ (т.е., в подобном случае, крестьянин) держит на своем горбу едва ли не весь мир, отчего является наилучшим из людей, – это на 75% внутренняя большевистская политика.)
Помню, он лишь стоял ошарашенный, всё трусливо вытягивая вперёд свои губки. Жаль мне его. Тем более, мы потом надолго прервали нашу дружбу. Но не могу я терпеть таких «Робинов-Гудов» подле себя; нечего с этим не поделать…
+ + +
Каждого антисемита я спрашиваю лишь об одном: честный ли он человек? И прежде, чем тот выдаст в ответ паутину словес, пытаясь меня запутать в них, словно бабочку, я задаю следующий вопрос. Вдогонку предыдущему: «Если Вы, многоуважаемый собеседник, являетесь честным человеком, то почему так искусственно и зло ваши слова звучат?»
Всегда по такому поводу вспоминаю фразу Фридриха Ницше: «как хорошо бывает встретить еврея…»
+ + +
В альтернативной реальности мог быть добрый и справедливый В.И. Ленин, что «верой и правдой» служил бы царю, осуждая Достоевского за постоянные сочувствия «униженным и оскорблённым», за солидарность с рабочим классом и революционные бунтарства юности. (К сожалению, мы живём «не в самом лучшем из миров», как мудро заметил Шопенгауэр.)