На станции Актобе поезд внезапно превратился в бурлящий восточный базар. Люди хлынули в вагон, словно песок в песочные часы, заполнив каждый уголок тесного пространства. Воздух наполнился криками и суетой, когда пассажиры начали отчаянно пробиваться вперед, толкаясь и наступая друг другу на ноги. Проводник пытался сдерживать этот поток, словно маленький, но отважный воробей, защищающий свое гнездо от нахлынувшей стихии. Однако силы были неравны, и вскоре он сдался под натиском людской волны.
— Не стоит выходить из купе, — тихо заметил мой сосед, полицейский из Байконура. Его голос был спокойным, но в глазах читалась тревога. — Скоро кому-то из них не хватит мест.
— И что тогда? — недоуменно спросил я.
— Тогда начнут нас уплотнять, — ответил он, поворачиваясь на другой бок и притворяясь спящим.
Его слова оказались пророческими. За несколько мгновений до отправления поезда на пороге нашего купе появились три загадочных силуэта. Впереди всех стоял толстый казахский милиционер в майорских погонах, пот стекал по его лбу, оставляя влажные следы на смуглой коже. Рядом с ним нервно переминался наш киргизский проводник, а позади них, словно призрак из прошлого, стояла пожилая женщина в ярком, пестром халатике. Майор снял свою фуражку, вытер лоб и произнес на безупречном русском:
— Так, ребята! У нас тут небольшая накладка, и вам придется уступить место бабушке.
— Совсем? — удивленно спросил я, чувствуя, как сердце замирает от неожиданности.
— Совсем, — подтвердил милиционер, внимательно глядя на меня. — То есть, нижнюю полку. Верхняя у вас свободная, я вижу.
— Ну что ж, если надо, значит надо, — вздохнул я, пытаясь скрыть разочарование.
— Я же говорил... — протянул мой сосед, быстро сворачивая свой матрас и перебираясь на верхнюю полку.
Бабушка аккуратно разложила свои вещи под нашими полками и устроилась поудобнее. Она достала из полиэтиленового пакета скромную трапезу и, шепча молитвы, благодарила Аллаха за пищу. Поняв, что оказалась в компании русских, она начала рассказывать истории из своей молодости, украшая их яркими деталями и теплыми воспоминаниями.
Её молодость прошла в Ленинграде. В Павловске, среди величественных дворцов и тенистых аллей, она училась в медицинском институте. Там, у фонтанов, играла мелодия юности, и именно здесь, в тени вековых деревьев, судьба свела её с будущим мужем — тоже казахом, студентом финансового института. Но учёба осталась незавершённой...
За окном вагона разворачивалась бескрайняя степь, монотонная и пустынная, словно тарелка постных щей. Ожидания были велики, но реальность оказалась иной: грандиозной и захватывающей дух была лишь пустота. Песчаные дюны сменялись полями цветущих колючек, верблюдами и старинными погостами, напоминающими загадочные каменные города мёртвых на безжизненной планете.
Мы ехали по казахской Луне более суток. Бабушка строго соблюдала намаз. Время от времени она начинала беспокойно ерзать и тяжело вздыхать, а затем тихо шептала: «Ну, Аллах простит, наверное...» Это было её намёком, и мы, уступая, ненадолго покидали купе. Наш вагон, казалось, был самым близким к святости на всём пути казахстанской железной дороги. Я молча состязался с бабушкой в попытках установить связь с Всевышним.
Степь продолжала медленно течь мимо окна, жёлтая и утомительно скучная, как бесконечный поток времени.
Бабушка завершила свою историю о Ленинграде и фонтанах, добавив с легкой улыбкой:
— Имя у меня еврейское... Меня Тамарой назвал мой... "крестный". Парторг Илья Реплянский. В Ташкенте тогда евреев хватало — кто по золоту, кто по зубам. А вот у нас, на целине, был всего один. Как его туда занесло, непонятно. Бедный, конечно, но заботливый. Всюду мотался по колхозам, жил прямо в своей машине. Моя мать была передовой дояркой в колхозе, а отец — директором фермы. Именно там, среди полей и ветров, я и появилась на свет. Братья с сестрами остались дома с бабушкой, а меня надо было как-то кормить... Что делать? Утром мама сцеживала одну-две бутылки молока, заворачивала меня в теплую телогрейку, накрывала шерстяным платком, а рядом клала бутылочку — чтобы грела. А потом приходил парторг Реплянский, брал меня с собой и катал целый день по окрестным колхозам. Я была тихая девочка... Иногда начинала хныкать, он тут же давал мне бутылочку, и я снова засыпала. Вечером возвращались обратно, чтобы ночью мама могла покормить меня сама. Так продолжалось три долгих года. И именно он, Илья Реплянский, назвал меня Тамарой... Хотя его жена с нами почти не общалась...
Утром я проснулся раньше бабушки Тамары. Она спала на боку, свернувшись калачиком, словно защищая себя от холодных утренних теней. Я прочитал утреннее правило и взялся за Псалтирь. В 61-м псалме мне попались эти слова: “Сыны человеческие — только суета; сыны мужей — ложь; если положить их на весы, все они вместе легче пустоты…”
Я прочел, посмотрел в окно на безликую степь, и понял: “про всех нас написано, и про меня лично… Все мы вместе легче пустоты…” А потом посмотрел на спящую казахскую бабушку. Вагон качало, и вслед за ним тихонько раскачивалась и она, словно часть этого старого вагона. Но она дышала, была чуть живой. И екнуло сердце. Именно такими нас Бог любит сверх меры… И в самом тихом вздохе человека есть вся Его Полнота.