Год 1986. “Страна советская дарила детство нам, в котором бубль-гума не было никак” (С. Трофимов). Зато в магазинах продавалось молоко в стеклянных бутылках с крышечкой из фольги, от аромата черного хлеба винтом закручивалась голова, а сухой сливовый кисель в пачках возглавлял список доступных десертов.
В первом классе после уроков я бегала на работу к маме, которая трудилась секретарем в местном доме престарелых. Приходу детей сотрудников не препятствовали, и мы носились как ошалелые по территории и корпусам, развлекая пожилых болтовней, импровизированными концертами и спектаклями.
Уже тогда я понимала, что это - брошенные старики, до которых нет дела родственникам. Бездонная тоска в глазах постояльцев не отступала под напором агентов самой жизни - команды разновозрастных и неутомимых детей.
В тот момент семилетняя Женя торжественно пообещала себе, что ни при каких обстоятельствах родные люди здесь не окажутся. Уходя домой, я ловила в глазах жителей дома престарелых тоску и безысходность и чувствовала себя виноватой за бессилие изменить что-либо. В воспоминаниях живет яркая картина уходящего за горизонт солнца, которое отражается в окнах, превращая фигуры стариков в черные силуэты, машущие руками на прощание.
Вечерами я обнимала бабулю за шею, рассказывала об увиденном в доме престарелых и шептала в ухо: “Никому тебя не отдам! Я не такая!”
Добро пожаловать в 2024 год: и город другой, и страна новая, и доллар по 100 рублей, и девочке Жене уже 45 лет. И я оказалась ТАКАЯ! Не спешите осуждать и кидаться обвинениями. Бабушка горячо любима, нужна, не брошена и не отвержена. Исход событий - это четырехлетняя борьба с угрызениями совести, доводами разума и чувством безысходности. По сей день засыпаю в сомнениях, правильно ли поступила и просыпаюсь с намерением сделать иначе.
Трудно принимать решения. А уж делать это за человека, который воспитал и вырастил - задача повышенной сложности. Бабуля болела давно, но оставалась неутомимой активисткой: выигрывала конкурсы по оформлению подъезда, ходила на кружок бисероплетения, вязала пледы и покрывала, писала письма в администрацию поселка, организовывала субботники.
В 2020 году деменция со всей пролетарской ненавистью ворвалась в мою реальную жизнь, продемонстрировав силу влияния на мышление и сознание родного человека. Бабушка - тяжелый гипертоник. Это значит, что увидеть на тонометре давление 260/120 и не запаниковать, я приучена с детства. Но деменция оказалась потрясением: необратимый процесс, который медленно убивает мозг бабушки, разрушает нейронные связи и разбирает на молекулы психические функции. Замедлить лекарствами возможно, остановить нельзя.
Деменция как торнадо - в воронку затягивает и пожилого человека, и его близких. Проявления по спирали набирают обороты, увеличивая силу и длину витка. Если вам до сих пор кажется, что деменция выглядит как красивый Брюс Уиллис, который безвольной тряпочкой сидит в кресле и мирно усваивает овощное пюре из рук Деми Мур, гарантирую глубокое разочарование.
Бабушка ругалась, обзывалась и периодически дралась костылем, а через час невинно хлопала глазами и изумлялась произошедшему. Ходила по соседям, жаловалась, умоляла покормить, требовала такси, скорую помощь и прокурора одновременно.
Трех сиделок бабуля благополучно прогнала со скандалами и проклятиями. Продержавшись от месяца до полугода, нанятые помощницы сбегали со словами: “Ничего личного, но ухаживать за ней - ни за какие деньги!” Нет, бабушка не сумасшедшая, и медики это подтверждают. Деменция откатила сознание к уровню трехлетнего избалованного ребенка.
В минуты прояснения сознания бабуля рассказывает о детстве, голоде и войне, словно это было вчера. Глаза ее чистые и ясные, а я чувствую себя героиней мультика “Простоквашино”: “Может, это мы с ума сошли? Может, это у нас лохматость повысилась? И мы можем зимой на снегу спать?”
Четыре года бабушка кочевала по маршруту дом - больница. Госпитализация давала шанс перевести дух: она в безопасности, поела и вовремя приняла лекарства. А дома начиналось светопреставление.
С первых чисел декабря она требовала переезда в поселковый дом престарелых: “Шоб на ночь растирали спину”. Я старательно игнорировала столь "уважительную" причину, но скоро сдалась. 29 декабря бабушка, поддерживаемая под руки, перешагнула порог платного пансионата. Помню, как помогла ей усесться в инвалидное кресло и вручила охраннику вещи. Затем опустошенно смотрела вслед удаляющейся бабуле, такой крошечной и растерянной, озирающейся по сторонам. Пройти в комнату и помочь разместиться не разрешили - в пансионате строжайший карантин.
Я вышла на улицу. Уже стемнело, в воздухе кружились снежинки, фонарь освещал пятак перед входом и укоризненно слепил глаза. “Какого лешего происходит?! Ты же обещала себе никогда так не поступить!” - возмущается внутренний ребенок. Дорогу домой отчаянно ревела.
Через пару недель вдоволь натерзавшись муками совести, стократно проклиная и подбадривая себя в принятом решении, я даже начала чувствовать облегчение, потому что бабуля живет всего в 15 минутах езды под круглосуточным присмотром и наблюдением. Дважды в неделю навещаю, исполняю капризы, напоминаю, куда “пропали” деньги и как зовут моего мужа и сына.
Позавчера мило поболтали, переоделись, причесались и посетовали на новости по телевизору. Перед уходом по традиции наклоняюсь обнять и поцеловать на прощание. Бабуля крепко хватает мой локоть, притягивает к себе и членораздельно шепчет в ухо: “Отвези меня домой и дай спокойно умереть”.
Хочется поступить не только правильно, но и лучшим для нее образом. Где получить ответ и как найти баланс? Вопрос остается открытым. По-прежнему каждое утро просыпаюсь с новым решением - празднование дня труса продолжается.