Все части повести здесь
И когда зацветет багульник... Повесть. Часть 20.
– Нужно было в деревню быстро идти, мужиков кричать.
– Это на мосту было, Леша, далеко же от Камышинок – когда бы я добежала? А она уж без сил там барахталась, течением ее уносило.
– Ну о чем ты думала? А если бы... ребенка потеряла? Он в порядке? – Алексей кивнул на ее живот.
Ольга погладила его под одеялом и ласковая улыбка осветила ее изможденное личико:
– Она у нас боец! Все с ней хорошо!
– А почему ты к ней, как к девочке обращаешься?
– Потому что это девочка, я чувствую...
– А если будет мальчик?
– Ну и что?! Я тоже буду любить его.
– Оль, ну... надо было что-то другое придумать... Кричать громко, все равно бы услышал кто-то.
– Когда услышал бы и пока прибежал – за это время Дунька утонула бы уже. А ведь у нее четверо детей, Алеша. Они еще и без отца остались, а тут матери лишиться. Я бы не простила себе.
– Олечка, ты же ребеночком рисковала...
– Я знала, что с ним или с ней все в порядке будет, Алеша.
– Пойду, чаю сделаю, и принесу тебе с медом – он пощупал голову жены – вроде спала горячка-то... Отдыхай.
Часть 20
Она как могла быстро пошла к берегу, к которому ближе находился тонущий человек, относимый течением. Так и есть – это кто-то из Камышинок. Хорошенько всмотревшись, она поняла вдруг, что тонет Дунька, та самая баба, которая так яростно гнобила ее и унижала из-за отца и матери. Глянув в сторону деревни, Ольга поняла, что даже если она сейчас со всех ног кинется в ту сторону и найдет кого-то – пройдет достаточно времени, и Дуньку просто унесет, она захлебнется и утонет.
Подумалось как-то вяло, что это расплата ей за все, что она, Ольга, пережила по ее вине. Вспомнилось, как выхватила она топор и за волосы ее сцапала, как подняла «бунт» на деляне и вместе с бабами явилась в сельсовет, как хотела этим подставить председателя с нормами... Но только на миг все это пронеслось перед глазами и тут же испарилось. Тонул человек, мать четверых детей, которые и так уже остались без отца, а теперь еще рискуют остаться без матери.
«А как же твой ребенок?» – пронеслось в голове, но она снова вспомнила детишек Дуньки – тощеньких, щуплых, с большими глазами, но таких светлых и чистых... которые всегда старались помочь маме во всем, зная, что она, как проклятая, пашет на деляне.
Плавала Ольга очень хорошо – еще Илья научил, да и летом они из воды не выбирались, и Камышовую Ольга знала – и на какую скорость течения оно способно, и где какие валуны, перекаты...
Недолго думая, скинула обувь и душегрейку, вошла в ледяную воду, ноги тут же охватило тысячей огненных искр, настолько вода была холодная, что обжигала. Но она старалась не думать об этом, только погладила свой животик, маленький, хоть и срок уже был порядочный, погладила и произнесла: «Потерпи, крошка моя, потерпи! Помоги маме!». Крики Дуньки были все отчаяннее, руки по-прежнему торчали над водой, она изо всех сил пыталась бороться с течением, но он уносило ее все дальше и дальше.
Ольга почувствовала, как задыхается от холода, но упорно, с присущим ей упрямством, плыла вперед, стараясь контролировать под собой поток. Она старалась не думать о том, почему же вода такая холодная, старалась сосредоточиться на Дунькиных руках, торчащих из воды, злилась на нее, не понимая, как та вообще могла оказаться в воде, и эта злость придавала ей сил. Это расстояние до женщины она потом будет помнить всю свою жизнь, потому что это было самое длинное расстояние, которое она преодолела. Сотни дорог за всю жизнь исходили ее ноги, и были те дороги длиннее этой, но эта сохранилась в памяти, как самая длинная.
Когда наконец ей удалось доплыть до Дуньки, та уже даже не пыталась бороться со стихией, казалось, вот-вот и уйдет она под воду, унесет ее бурный поток туда, где невозможно будет ее найти. И даже тело ее не будет обнаружено... В последний момент она помогла Ольге тем, что уцепилась за какую-то огромную корягу, торчащую из воды, и когда Ольга подплыла, стала в испуге хвататься за нее обеими руками.
– Не хватайся! – рявкнула Ольга, одновременно хлебнув воды – сама тебя утащу! Не цепляйся!
Она перехватила молодую женщину за волосы, и поплыла в сторону берега. Теперь самым тяжелым было преодолеть течение, которое начало сносить ее в общий поток. Дунька, видимо, понимая, что Ольге и так тяжело, начала помогать ей руками, но они были настолько замерзшими, что она вяло шевельнула ими несколько раз – и только-то. Проборовшись с течением, ей все-таки удалось выбраться из потока, несмотря на то, что загребала она одной рукой и ногами. Еле-еле они выбрались на берег, там, где было мелко, встали на ноги и пошли к полосе песка и гальки, падая и снова поднимаясь. Ольга совсем выбилась из сил, пару раз у берега упала, но Дунька всякий раз возвращалась и помогала ей встать. Так, цепляясь за руки друг друга, они дошли до берега, там упали в бессилии на песок и обе заплакали от пережитого. Ольга чувствовала, как вонзаются острые камешки в лицо и руки, пока плыла, она пару раз поранилась обо что-то и сейчас видела кровь на своих руках, но самое главное было – живы... Обе... Плакали исступленно, сжимая руками песок, плакали о своей тяжелой бабьей доле, выпавшей на такое трудное время, зарывшись лицами в этот самый песок, в который уходили слезы, такие тяжелые, слезы бессилия и силы, слезы любви и ненависти...
Первой опомнилась Ольга – резко прекратила плакать, чувствуя, как стынет тело под мокрой одеждой. Черная теплая душегрейка валялась на берегу недалеко от нее. Она доползла до нее на коленках, накинула одну половину сверху на плечи, второй половиной накрыла Дуньку, которая тоже поднялась и села. Стуча зубами, обессилившие, они сидели около реки и не могли двинуться.
– Ты чего же в речку полезла, беременная? – спросила Дунька.
– А че же мне было – глядеть, как потонешь? О детях твоих сразу вспомнила... Как они без матери...
– Подмогу надо было звать, бежать в деревню...
– Ты бы уже кончилась, покуда я кого-нибудь нашла бы или до кого добежала.
– Твоя правда.
– Какого рожна ты в ту речку сунулась? – со злостью, стуча зубами, спросила Ольга, глядя прямо в глаза своей недавней обидчице.
– Вона, вишь, таз стоит – и только тут Ольга обратила внимание, что на мостках действительно стоит таз, в котором лежало какое-то тряпье – я полоскать пошла на речку... А у меня простынь – Дунька вдруг снова расплакалась, размазывая по лицу песок и слезы – единственная нормальная осталась! Я же все по госпиталям отдала, да вакуированным! Думала, помочь чем, и мужик мой тогда вернетси! Токмо эту простыночку и оставила, пожалела – новенькая она, да красивая, это Гришка в городу покупал матерьял перед самым началом войны – я сшила. Как новая та простынка! Берегла я все годы, тут решила – деткам постелю. Замаралась – я стирку завела, выстирала ее, да еще несколько вещей. Полощу, в реке-то ее, а она возьми, да как-то из рук выскользни – и поплылаааа! – Дунька зарыдала пуще прежнего.
– И ты за ней кинулась? – не поверила Ольга – за простынью?
– Да, я думала, что просто пойду и достану ее – а там яма в песке на дне, я провалилась и меня понесло! Теперь я пострадала, и простыни нет!
– Господи, какая же ты дура! – в сердцах сказала Ольга – о детях своих не подумала, зато о простыни подумала она! Ну и дура же!
Ольга встала, намереваясь уйти, но Дунька вдруг на колени перед ней упала.
– Ольга! Прости меня ради всего святого! Я ить никогда не забуду, что ты спасла меня, дуру! А то бы остались мои детки сиротами! Олюшка! Не заработать мне прощения твоего!
– Оставь, Дуня... И не говори никому в деревне-то – сказала Ольга холодно – а то подумают, что я себе славу зарабатываю. Да и не поможет это ничем... Так и будут все помнить...
– Оля, да ну их всех! Оленька, я твой должник по гроб жизни, проси, че хочешь, я все сделаю! Беременная кинулась, не побоялась воды, спасла меня! Спасибо тебе, Ольга!
Она вдруг стала хватать и целовать ее руки, но Ольга выпросталась и пошла в сторону деревни. Хорошо, что ни Алеши, ни Никитки дома нет сегодня, и оба сказали, что будут поздно. Она первым делом разделась, сменила мокрую насквозь одежду, закуталась получше, почувствовала, что токает в висках и поняла, что для нее это купание в холодных водах Камышовой даром не пройдет.
Заварила себе в жестяной кружке брусничный лист, выпила настой и чувствуя, как охватывает ее тело озноб, легла в постель. Приехавший Алексей, удивившись тому, что Ольга спит, почувствовал что-то не то и пощупал сначала ее голову, а потом тело – молодая женщина пылала, как костер. Выругавшись, открыл шкаф, нашел там какую-то мазь, которую давала Соколиха, как раз на случай, если жар случится, и стал растирать ею Ольгино тело. Она только стонала и металась, он успокаивал ее, потом дал выпить какие-то пилюли, оставленные доктором – зимой Ольга тоже болела. Когда приехал Никитка, она ненадолго пришла в себя, и остановила того, когда он хотел ехать за врачом, сказав, что все образуется и запретив ему делать это. Она ничего не рассказала мужу про вынужденное плавание в реке – не было сил, да и не хотела она, знала, что он будет ругать ее. Конечно, она бы сказала ему, а что же было делать – оставить Дуньку погибать? А четверо детей? Она надеялась, что это происшествие останется между ней и Дунькой, но на третий день, когда Алексей тоже остался дома, как и в предыдущие два, та сама пришла к ним.
– Здорово были! – грубым и в то же время осипшим голосом сказала она от порога.
– Здорово, Дуня! – Алексей не ожидал ее увидеть, знал о вражде между ней и своей женой и вообще, хотел приструнить ее. Решил сделать это сейчас – как раз подходящее время, но при этом недоумевал – зачем пришла Дунька к его жене.
– Вот, Лексей Иваным, примите! Болеет твоя жена-то, да по моей вине – проснувшаяся Ольга затаилась, вслушиваясь в разговор.
Дунька же протянула Алексею небольшой туес из березовой коры, выделанный, плотный, в таких обычно хранили мед.
– Медком покорми ее – он знатно лечит.
– Подожди, Дуня, а ты-то тут при чем?
Всхлипывая, Дунька рассказала обо всем, что произошло три дня назад у реки. Закончила она свой рассказ тирадой:
– Вот так, Лексей Иваныч! Жена твоя – геройская женщина, примером должна быть для всех! Зла не упомнила, что я ей чинила! Кинулась в воду и спасла мене, а я уж с жизнью попрощаться успела, да с детками своими! Я за ее теперь кажный день молиться буду...
Она остановилась и прижала ладошку ко рту.
– Ладно, Дуня, спасибо тебе! – сказал Алексей – но несла бы ты тот мед детишкам своим. Он ить на вес золота сейчас!
– Да у мене дома ишшо есть! Немного, но есть! Тока не спрашивай, где взяла! Пусть жена твоя выздоравливает, а я ее потом проведать забегу, коли не выгонишь.
– Да чего ж я тебя выгонять буду? – спросил Алексей – не права была – так я говорил, что дети за родителей не в ответе.
– Ну вот и ладно! Пойду я, а то мои там ждуть мене!
Она ушла, а Алексей, поняв, что Ольга не спит, прошел в комнату. Присел на край кровати.
– Олюшка, ну, зачем ты так? И мне ничего не сказала. А коли бы погибла? И ее бы не спасла, и сама бы под воду.
– Леш, а что ты хотел – чтобы я дала ей утонуть?
– Нужно было в деревню быстро идти, мужиков кричать.
– Это на мосту было, Леша, далеко же от Камышинок – когда бы я добежала? А она уж без сил там барахталась, течением ее уносило.
– Ну о чем ты думала? А если бы... ребенка потеряла? Он в порядке? – Алексей кивнул на ее живот.
Ольга погладила его под одеялом и ласковая улыбка осветила ее изможденное личико:
– Она у нас боец! Все с ней хорошо!
– А почему ты к ней, как к девочке обращаешься?
– Потому что это девочка, я чувствую...
– А если будет мальчик?
– Ну и что?! Я тоже буду любить его.
– Оль, ну... надо было что-то другое придумать... Кричать громко, все равно бы услышал кто-то.
– Когда услышал бы и пока прибежал – за это время Дунька утонула бы уже. А ведь у нее четверо детей, Алеша. Они еще и без отца остались, а тут матери лишиться. Я бы не простила себе.
– Олечка, ты же ребеночком рисковала...
– Я знала, что с ним или с ней все в порядке будет, Алеша.
– Пойду, чаю сделаю, и принесу тебе с медом – он пощупал голову жены – вроде спала горячка-то... Отдыхай.
Еще три дня провалялась Ольга в постели. Алексей ничего не позволял ей делать, только лежать, давал ей принесенный Дунькой мед, поил чаем из брусничного листа, и все сокрушался, что довелось ей в холодной воде искупаться, да еще и при такой погоде.
Но молодой, крепкий организм, закаленный голодом, работой и тяготами тыловой жизни довольно быстро справился с болезнью, и Ольга пошла в сельсовет на работу, поднявшись пораньше утром.
– Олюшка! – обрадовался Лука Григорьевич – как ты? Алексей сказал – болеешь сильно! Герой ты у нас, оказывается! Дунька-то уж всей деревне разнесла! Эх, не история б с родителями твоими – грамотой бы наградили тебя! Как-никак, четырем детЯм мать вернула чуть ни с того света – он похихикал – по деревне-то шепчутся, мол, дочь дезертира, а похрабрее наших-то будет некоторых.
– Ну, что вы, Лука Григорьевич – смутилась Ольга – я просто сделала то, что должна была сделать.
Она принялась снова разбирать бумаги и раскладывать их по папкам. А как закончился рабочий день, вышла на крыльцо и увидела Дуньку. Та стояла, притопывая ногами, видимо, ветер уже порядком надоел ей и она пыталась согреться. Ольга поняла, что она точно ее дожидается.
Поздоровавшись с ней, она хотела пройти мимо, но Дунька сказала:
– Оля, я поговорить с тобой пришла... Ты домой ведь... Я тогда с тобой пойду, а там уйду потом к себе.
Они шли рядом, и та никак не могла начать разговор. Наконец сказала:
– Оля, ты у меня чего хочешь проси, я все для тебя сделаю. Я... не права была тогда... горе мне сердце съело, вот я и... Прости меня, Оль!
– Дунь – Ольга остановилась – мы же тогда с тобой поговорили, пусть и зуб на зуб не попадал. Я зла не помню, поверь. Ни к чему это все.
– Ты, Ольга, жизнь мне спасла. Если бы не ты, я бы сейчас где-нибудь в затоне лежала, тиной укрытая, и тело не нашли бы. А я... Я как свинья к тебе относилась, а ты зла не вспомнила, когда спасать меня пошла, и хотя сама дите носишь – о моих подумала. Оль, если тебя кто-то в деревне обижать будет – ты скажи мне, тебя больше здесь никто не тронет, не оскорбит, слышишь!
– Дуня, ты... не переживай за нас. И спасибо тебе за мед – он помог мне выздороветь. Береги детей – ты у них одна осталась и нужна им. И себя береги.
– Ольга, ты только обещай – если тебе помощь понадобится – обязательно обратись ко мне. Я теперь перед тобой в неоплатном долгу...
– Ты, Дуня, об этом не думай. Ни в каком ты не в долгу. Живи спокойно и детей расти.
В начале июня родила Ольга девочку – слабенькую, недоношенную. Фельдшера просила не звать – в деревне была бабка-повитуха, Андрониха, которую все почему-то по имени мужа величали. Сам Андрон ушел на фронт и регулярно присылал жене письма, наскарябанные чьей-то нетвердой рукой. Сам он писать не умел, грамоте не учился, потому просил кого-нибудь писать за него. В деревне шептались, что Андрониха ведьма, помимо того, что повитуха, и что это она своими шепотками да молитвами защищает мужа от бед.
– Где видано? – судачили у колодца бабы – молодые, да быстрые мруть, а энтот живучий, как дождевой червяк!
Первым делом пришедшая повитуха выгнала из светелки Алексея, который метался туда-сюда, потом приготовила теплой воды и тряпки.
Ольга крепилась, как могла, старалась не кричать, хотя так и рвался из горла этот крик – но знала, стоит только не сдержаться – и Алексей дверь в светелку выломает.
Когда повитуха показала ей заревевшего ребенка, она спросила тихо:
– Кто?
– Девочка! – улыбнулась та своим морщинистым лицом – малая токмо сильно, видать, не доносила. Али в маму – миниатюрная вся.
Увидев дочку, Алексей расплакался и долго целовал уставшую жену и малышку. Девочку назвали Верой, хоть и не деревенское это было имя, но зато сколько всего хорошего заключалось в нем.
Продолжение здесь
Спасибо за то, что Вы рядом со мной и моими героями! Остаюсь всегда Ваша. Муза на Парнасе.
Все текстовые (и не только), материалы, являются собственностью владельца канала «Муза на Парнасе. Интересные истории». Копирование и распространение материалов, а также любое их использование без разрешения автора запрещено. Также запрещено и коммерческое использование данных материалов. Авторские права на все произведения подтверждены платформой проза.ру.