Это уже второе интервью с писателями В этот раз поговорил с Лерой Макаровой. Лера — одна из шести победителей на отбор в писательские резиденции от Ассоциации союзов писателей и издателей России, которые проводились в г. Находке. Три недели писатели провели на берегу Японского моря, где получили возможность доработать свои книги, которые скоро издадут в редакции Елены Шубиной.
Итак, поехали:
Андрей Лыков: Лера, ты родом из Саранска, но после школы переехала в Москву — учиться в Литературном институте. И даже после его окончания какое-то время жила в столице. Почему вернулась в Саранск?
Лера Макарова: По стечению личных обстоятельств, я бы даже сказала — обстоятельств непреодолимой силы. Пусть будет так замысловато, это похоже на правду: было несколько причин, маленьких и масштабных. Когда эти обстоятельства сошлись в одной точке, я (после легкой паники) даже немного обрадовалась: вернусь домой и на время обрету там тихую гавань. На самом деле в Саранске я не так уж много времени провожу... Скорее, усмиряю дыхание между «заплывами». Вот — как пример — три месяца моей жизни: в июле резиденция в Коломне; в августе поездки в Самарскую область, в Тульскую — на Ясную поляну; в Москву. В сентябре — Дальний Восток, Находка. А с Москвой... С Москвой по-прежнему сохраняю тесную любовную связь, бываю там часто. Большинство моих близких людей живёт там.
АЛ: В каком возрасте ты поняла, что писательство — твоë призвание?
ЛМ: Я до сих пор этого не поняла, если именно так — ПРИЗВАНИЕ. Наверное, для меня это слишком пафосно звучит. Я просто пишу. С детства сочиняла истории, но не записывала их, держала в уме. Рисовала к ним картинки. В старшей школе написала первый рассказ.
Когда выиграла место в находкинской резиденции от АСПИРа, кинулась гуглить, что такое Находка и где это, или слышала об этом городе и раньше?
Слышала, конечно. Всё-таки это знаковый для России город. Находка: Тихий океан, порты, консервы. Но — что интереснее — у меня даже есть небольшая личная предыстория с городом. Во-первых, из Находки родом саранский журналист Алексей Васильевич Папета, который учил азам журналистики всех желающих школьников (получается, и меня). Во-вторых, когда я поступила на московский журфак, с курса старше была девушка из Находки. Помню, что расспрашивала ее о городе-на-краю-света. Но она мало что рассказывала, кажется, немного стеснялась своего происхождения. Потом уже, когда я случайно где-нибудь слышала название города, оно меня цепляло, я останавливала своё внимание. Можно сказать, что это была интуиция: встретимся.
Насколько знаю, сами организаторы резиденций с вами в Находку не поехали — вас сдали в руки местных. Расскажи, как добирались из аэропорта в город, где вас поселили, какие были первые впечатления (или может быть потрясения) от пережитого трипа?
Когда мы прилетели в Кневичи, и я увидела сопки за взлётными полосами — было приятное ощущение, что я прилетела домой. Мне очень нравятся холмистые и гористые местности. Сопки — подходят. В аэропорту я сделала селфи с амурским тигром на баннере — и счастливая пошла за багажом. Только представьте: ты летел почти десять часов, а тут опустился на твердую землю. Раннее утро, холодное и яркое солнце, свежий воздух. Мне очень нравилось, как начинается мой день и моя поездка вообще. Не знаю, может, это не нужно рассказывать, чтобы не вызвать зависть... Но джетлага у меня не было (и не бывает в принципе). Я быстро переключаюсь на тот часовой пояс, где оказываюсь. Нас встретил напористый и энергичный водитель. Как показал опыт, они тут почти все такие — напористые и энергичные. Всю дорогу, что мы ехали в Находку, у меня было воодушевление и даже эйфория от того, что я так далеко на Востоке. До этого самым восточным российским местом для меня был Байкал. ...И во время резиденции мне тоже нравилось, что я так далеко — и никто с Большой земли не беспокоит тебя часов до шестнадцати. В двадцать один час я ставила «самолетик» — и меня снова никто не беспокоил. Много-много времени на тексты, приключения, собственные мысли и снова — тексты. Вернемся к дороге... Мы вздыхали на каждом повороте. Японское море было сине-бирюзовым, интенсивным. Каждая бухта открывала новый впечатляющий вид. Когда мы оказались на Рице, я уже была по уши влюблена. И разные недоразумения в виде, например, невкусной еды в отеле не перебили моего счастья от нахождения в этом месте.
Вернёмся к литературе. Ты пишешь только рассказы и повести или есть и романы?
Пока что есть только рассказы и повести. Наверное, не хватает «дыхания» пока. Надо много «плавать» и учиться, развивать писательские «лёгкие».
Кто был твоим первым читателем?
Не вспоминается. Даже не знаю. Приёмная комиссия Литинститута, наверное. Точно не друзья, не родные-близкие.
Вот как? Стеснялась близким показывать свою первое творчество?
Не стеснялась, просто не было желания ни с той, ни с другой стороны. Никто не интересовался тем, что я делаю. И думаю, что это пошло мне на благо.
У тебя есть наиболее продуктивное время года для работы над произведениями?
Есть — ноябрь. Время, когда природа нищает, всё становится прозрачным и ясным. Буйство зелени (или снега) не отвлекает — и можно спокойно работать, подолгу находясь дома.
Пишешь на пергаменте, макая гусиное перо в чернила, или набираешь текст на компе?
На компе, конечно, да. Но и бумагу не забываю (руки должны писать, я считаю, мелкая моторика!) Дневники веду исключительно на бумаге, в нелинованых блокнотах.
Для писательства выкраиваешь минутку в любое время суток или пишешь строго по графику, например: сажусь за клавиатуру в час ночи, выключаю комп в четыре утра?
Наверное, это вопрос о дисциплине и распорядке. Дисциплины и распорядка у меня нет! Пишу спонтанно, когда есть свободное время.
Вопрос про критику. Если скажут, что твоя книга полный отстой —сошьëшь куклу-вуду критика и оторвëшь ей голову или заинтересуешься, почему у того сложилось такое мнение?
Заинтересуюсь, конечно. Но потом — точно иголкой в глаз. (Так что, если это читают критики, бойтесь). У меня такой метод: если критика откликается — обращаю внимание. Если нет — иду дальше, не принимая близко к сердцу. Кстати, это касается и похвалы. С похвалой даже осторожнее надо быть.
Я заметил, что твои рассказы удивительно филологичны. Отсюда вопрос: эта филологичность пришла после обучения в Литинституте, или такой стиль начал вырабатываться ещё до поступления?
«Удивительно филологичны» интересно, если не сказать странно, звучит. Хочется задать встречный вопрос — что в этой «филологичности» удивительного?))
Много удивительного. Как минимум видно, что ты где-то училась писательскому мастерству. Большинство текстов других авторов не обладают филологичностью. Это фишка, которую обычный читатель и не просечёт. Просечь её может только такой же литератор или критик.
Мне кажется, что Литинститут тут вообще ни при чём. В том смысле, что меня там не поощряли писать в том или ином стиле. Там вообще никого не поощряют писать в том или ином стиле. Скорее, могли направить с выбором тем. Так было у нас на семинаре, на мастер-классах писателя А. Е. Рекемчука. Сложно представить, чтобы Рекемчук навязывал кому-нибудь язык повествования... Да, стилистика и похожие предметы в институте были, на них изучается всё разнообразие художественных приёмов, но я не скажу, что сильно преуспевала в этих предметах. Скорее — нет. Обучаясь в Лите, я не форматировала себя, не перестраивала. Получается, что стилистика рассказов «Светотени» — это самое обыкновенное отражение чувства языка на тот период жизни, когда я их писала; никакой нарочной филологии. Наверное, я пришла в институт уже с этим чувством языка. А тот факт, что в Литинститут я поступала аж три (!) раза, тоже о чем-то говорит. Я не была плоть от плоти «литовским» автором. И когда в меня кидают камни за Литинститут, то мне становится смешно. Получается какой-то перекрестный огонь, а я посредине. И я подставляюсь: кидайте, не стесняйтесь, интересно. А еще... Единственное, что постоянно в этом мире, — его непостоянство. Я меняюсь и уже не могу говорить о чем-то новом старым языком. Мне кажется, что я уже по-другому пишу. Но это тоже очень естественный и ненарочный переход. И — предсказуемый. Переход к чему-то, наверное, более простому и прозрачному.
Ты имеешь представление о «своём» читателе, или пишешь, как нравится тебе, а читать может кто угодно, и тебе до этого нет дела?
Не имею никакого представления о «своём» читателе. Разве что — смутный образ. Просто потому что так устроен человеческий мозг: он всё равно дорисует образ. Я точно не тот автор, который просчитывает свою ЦА и, исходя из этого, привносит что-то в свой текст. То есть это опять про спонтанность, ненарочность и естественность.
Пишу от своего сердца — а там как получится.
Каковы для тебя границы свободы творчества, и должно ли искусство подчиняться моральным нормам общества?
Мне ужасно трудно рассуждать на темы свободы творчества, моральных норм, этических категорий... Есть ощущение, что я должна примерить на себя чужую роль. Но ведь я не Дмитрий Лихачев, например. И в мыслители не стремлюсь. У меня, когда слышу подобные вопросы, появляется шквал контрвопросов. Наподобие: а что мы понимаем под «свободой», под «моралью»?.. На минуточку — человеческое общество неоднородно, вероятно, и мораль от сообщества к сообществу «плавает» в достаточно широком диапазоне. Тогда следующий вопрос — искусство должно подчиняться моральным нормам какого общества?.. Сразу хочется запротестовать: да ничего оно не должно! То есть в этом восклицании как будто бы стирается надуманная необходимость в установлении границ. Творчество — это ведь не кусок земли, площадь которого нужно ограничить, чтобы запечатлеть в кадастре.
Если тебе запретят писать, чем займëшься?
А кто мне может запретить? Люди — точно нет. А если судьба развернет в какую-то другую сторону, мало ли, захочу снимать полнометражные художественные фильмы... то тут уже не поспоришь: пойдешь собирать команду и закупаться кинопленкой.
Хорошо, принято. Теперь завершающие вопросы, которые я задаю всем авторам находкинской резиденции.
Назови три вещи, которые тебе понравились в Находке.
На самом деле их гораздо больше, чем три. Но ограничимся... Во-первых, конечно, Море-Океан. Разнообразие бухт вокруг него. Во-вторых, портовая часть Находки. Все эти цветные краны, линии погрузки, горы угля, цветные контейнеры. В-третьих… Хочу сказать — люди, но люди совсем не вещи. Хотя вы поняли, куда я клоню.
Теперь три — которые не понравились.
Первая вещь... «подарок» от таксистов. Отменять заказы. Или даже проезжать мимо, а потом отменять заказ. Второе тоже связано с транспортом. На Рицу не ходили — или же быстро перестали ходить — автобусы. А иногда, ах, так хотелось! Особенно учитывая пункт № 1. Третье... Третье не проходит на ум. А-а, ужасная еда в отеле. Но потом я приучила себя готовить морепродукты в номере — и мне было хорошо. Стояла у плиты в халате-кимоно и чувствовала себя женой моряка.
При возможности, ещё раз вернёшься в Находку?
Конечно!
Есть несколько мест, куда было бы интересно заглянуть, где было бы интересно побродить, но не получилось.
Когда я оказываюсь в новом месте, мне хочется его исследовать: ко всему прикоснуться, исходить вдоль и поперек, занырнуть куда поглубже; сделать это место своим. Я не сидела днями-ночами в номере, играя в компьютерные игры, а ходила с рыбаками в открытое море — ловить кальмаров. Или — дружила с местными лисами и кормила их с рук. Или — открывала для себя горную гряду Сихотэ-Алинь. Или — ездила в Партизанск... в глухомань. В общем, искала материал для новых рассказов, которые собираюсь включить в «Смысловые пули» — сборник, над которым я работала в резиденции. Это настоящее счастье — разнообразить его Находкой.
Кстати, в микрорайоне Северный, где библиотека «Зелёный мир», мне подарили плод актинидии, на пробу. Продавец фруктовой лавки сказал, чтобы я возвращалась, если мне понравится. Мне понравилось. Осталось только вернуться.
Надеюсь, что будет литературный повод.
Лера, спасибо за развёрнутые ответы и откровенность. Будем надеяться, что у тебя получится вновь посетить наш город. Успехов в жизни и творчестве!
___________________________________________
Ещё интервью: