Ситуации доверия, они как воздушные шарики – яркие, красивые, но лопаются от одного неосторожного укола. И звук этого "бах!" способен оглушить так, что потом еще долго звенит в ушах.
– Что значит "доля продана"? Ты шутишь, Анжела Витальевна? Это моя квартира! Моя по завещанию! – я размахивала руками, как ветряная мельница в шторм, чувствуя, как щеки заливает пунцовая волна.
Свекровь сидела напротив меня – компактная, аккуратная, с безупречно уложенной сединой и этой её фирменной улыбкой – тонкой, как лезвие хорошего кухонного ножа. Такими режут семейные узы – чисто, без зазубрин.
– Верочка, милая, ты же понимаешь, что после смерти Алёшеньки... – она деликатно промокнула сухие глаза платочком, – квартира перешла ко мне. Я просто... распорядилась своим имуществом. По-матерински. Тебе ведь тоже что-то досталось.
От её по-матерински пахло корыстью и предательством
– Чеком на десять тысяч?! За мою долю трёшки в центре?! – я не узнавала свой голос – он царапал горло изнутри, как ржавый гвоздь.
Анжела Витальевна поправила идеально сидящий воротничок блузки и посмотрела на меня с гримасой, которую, видимо, считала сочувственной, но которая больше напоминала лицевой тик:
– Ты же знаешь, Верочка, мой Алёшенька всегда хотел, чтобы я была обеспечена. А ты молодая, красивая, замуж выйдешь...
В окно било весеннее солнце, заставляя плясать пылинки в воздухе. Я смотрела на эту женщину, которая девятнадцать лет называла меня дочкой, а теперь вышвыривала на улицу, как надоевшую безделушку. Квартиру, где прошла вся наша с Алёшей жизнь, где каждый сантиметр хранил его прикосновения, его запах – она продала, даже не спросив меня.
– Кому? – только и смогла выдавить я.
– Какая разница, милая? Уже подписано. Новые хозяева въезжают через неделю.
Мне показалось, что пол под ногами превратился в трясину, комната закружилась, а в голове зазвенел тревожный колокольчик. Так начинаются войны – негромким звоном предательства.
Мы с Алёшей познакомились, когда мне было девятнадцать, а ему двадцать семь – банально, в очереди за пирожками с капустой в универовской столовой. Я – студентка-филолог с копной рыжих кудрей и веснушками даже на ушах, он – молодой преподаватель информатики с серьёзным взглядом и смешной привычкой постукивать ручкой по зубам, когда задумывался. Наш роман развивался со скоростью сибирского экспресса – через полгода расписались, к ужасу Анжелы Витальевны.
Свекровь гладила скатерть на свадьбе так, будто это была моя шея
– Алёша, у тебя вся жизнь впереди! Чем тебя привлекла эта... этот рыжий одуванчик? – шипела она, думая, что я не слышу из-за дверей ванной. А я стояла, прижав к груди полотенце, и чувствовала, как липкий страх ползёт по позвоночнику.
Но Алёша обнимал меня и отвечал одно и то же:
– Мама, я её люблю. Остальное неважно.
Жили мы в той самой трёшке – подарок от Анжелы Витальевны на свадьбу. Точнее, не подарок, а "временное пользование", как она деликатно выражалась. Квартира досталась ей от родителей, и свекровь никогда не давала нам забыть об этом.
Несмотря на это, мы были счастливы. Алёша защитил кандидатскую, я устроилась редактором в небольшое издательство. По выходным мы таскались по блошиным рынкам, выискивая старые пластинки и медные безделушки, которые потом расставляли по полкам. Наша спальня была выкрашена в мятно-зелёный – "цвет надежды", как говорил муж. Мы мечтали о детях, о путешествиях, о собственном доме где-нибудь под Питером.
А потом Алёшу сбила машина. Февральский вечер, гололёд, пьяный водитель на перекрёстке. Я не успела даже попрощаться – его увезли в больницу, а через три часа позвонили и сказали, что всё... Помню, как стояла у окна, сжимая в руке телефон, и смотрела на падающий снег, не понимая, как может продолжаться жизнь, когда моей больше нет.
Анжела Витальевна приехала на следующий день – постаревшая, почерневшая от горя. Мы обнялись, две женщины, потерявшие одного мужчину, и рыдали, размазывая слёзы. Тогда мне казалось, что горе нас объединило.
– Верочка, ты не беспокойся, – говорила она между всхлипами. – Квартира твоя, Алёша оставил завещание. Живи, девочка.
Я поверила. Какая наивность! Но разве думаешь о документах и бумажках, когда земля уходит из-под ног? Я даже не проверила, есть ли завещание на самом деле...
С того дня прошло девять месяцев. Анжела Витальевна заходила раз в неделю – приносила пироги, расспрашивала о работе, иногда оставалась ночевать. А я благодарно жалась к этому последнему островку близости с Алёшей. Как же я была слепа!
Две недели назад она попросила поискать какие-то старые фотографии в шкафу. А сегодня утром позвонила в дверь с этой своей улыбкой-лезвием и сообщила, что квартира продана. Моя жизнь, мой дом, моя память об Алёше – всё имело цену, и свекровь эту цену уже получила.
– Ты не можешь так поступить со мной, Анжела Витальевна. Это же наш дом. Мой и Алёшин, – мой голос дрожал, как осиновый лист на ветру.
Свекровь повела плечами – точь-в-точь как её сын когда-то, и от этого сходства меня затошнило.
– Верочка, я всё понимаю. Но решение принято. Квартиру купил очень солидный человек, мой сосед Игорь Борисович. Он давно на неё заглядывался.
От имени "Игорь Борисович" повеяло нафталином и дорогим одеколоном
Я вскочила, опрокинув чашку с чаем. Тёмная лужица расползлась по скатерти, как моя жизнь – бесформенная, безнадёжная.
– Сосед? Тот самый лысый хлыщ с пятого этажа, который постоянно присылал тебе конфеты? С которым ты ещё при живом Алёше кокетничала на лестничной площадке?
Анжела Витальевна побледнела, а потом пошла красными пятнами – от шеи к скулам, как в аквариуме расплывается капля чернил.
– Как ты смеешь?! Игорь Борисович – уважаемый человек! И вообще, нечего тут из себя невинность строить! Думаешь, я не видела, как ты с этим своим редактором милуешься? Не успел мой сын остыть, а ты уже...
– Что?! – я задохнулась от возмущения. – Паша – мой начальник! Он женат, у него трое детей!
– Знаем мы таких начальников, – свекровь поджала губы в ниточку. – В любом случае, сделка совершена. У тебя неделя на сборы.
Я опустилась на стул, чувствуя, что ноги не держат. В голове крутилась одна мысль: надо бороться. Я не дам ей отнять последнее, что осталось от моей жизни с Алёшей.
– Дайте мне хотя бы посмотреть документы, – попросила я. – Договор купли-продажи, свидетельство о собственности. Я имею право.
Анжела Витальевна замялась, затеребила пуговицу на кофте.
– Всё у нотариуса. Потом посмотришь.
В этот момент щёлкнул замок входной двери. На пороге появилась Людмила Сергеевна – мама моей школьной подруги Наташки, юрист с тридцатилетним стажем. Плотная, решительная, с кожаной папкой подмышкой.
– Добрый день, дамы. Надеюсь, я не опоздала к самому интересному?
Лицо свекрови превратилось в иллюстрацию к слову "паника"
– Вера, ты кого пригласила?! Это семейное дело!
– Как раз семейное, – невозмутимо ответила Людмила Сергеевна, доставая из папки какие-то бумаги. – Вера мне вчера позвонила, рассказала о ситуации. А я покопалась в архивах. И знаете, что интересно? Согласно завещанию Алексея Владимировича, составленному три года назад, квартира после его смерти переходит в равных долях матери и супруге. То есть, без согласия Веры вы не имели права продавать всю квартиру целиком.
– Какое ещё завещание? – свекровь подскочила. – Не было никакого завещания!
– Было, – Людмила Сергеевна положила на стол нотариально заверенную копию. – И хорошо, что Алексей Владимирович оставил копию у меня. Предчувствовал, видимо.
Я схватила документ, впилась глазами в строчки. Алёшин почерк, Алёшина подпись. "...в равных долях жене, Вере Николаевне, и матери, Анжеле Витальевне..." Слёзы брызнули из глаз – он позаботился обо мне даже после смерти.
– Любопытно, – продолжила Людмила Сергеевна, – что через две недели после похорон вы, Анжела Витальевна, подали заявление в суд о признании завещания недействительным. На каком основании, позвольте узнать?
– Он был не в себе, – прошипела свекровь. – Под влиянием этой... этой...
– Суд отказал вам в иске, – перебила юрист. – Вот определение. Завещание законно. А это значит...
В дверь позвонили. На пороге стоял импозантный мужчина лет шестидесяти – лысоватый, с брюшком, но с претензией на барство. Тот самый Игорь Борисович.
– Анжелочка, дорогая! Я решил заглянуть, узнать, когда можно начинать ремонт. О, у вас гости?
– Очень вовремя, Игорь Борисович, – Людмила Сергеевна обернулась к нему. – Знаете ли вы, что купили лишь половину квартиры? И что вторая половина принадлежит вот этой молодой женщине, которая понятия не имела о сделке и не давала на неё согласия?
Лицо соседа вытянулось, кадык нервно дёрнулся.
– Как это – половину? Анжела Витальевна уверяла...
– Анжела Витальевна много чего уверяла, – я поднялась со стула, чувствуя небывалый прилив сил. – Но теперь правда вышла наружу. Добро пожаловать в совместную собственность, Игорь Борисович. Надеюсь, вы не храпите по ночам?
Игорь Борисович побагровел, словно помидор, забытый на южном солнцепёке. Его холёные пальцы с перстнем-печаткой нервно забарабанили по дверному косяку.
– Анжела Витальевна, что за балаган?! Мы же договорились – чистая сделка, никаких родственников, никаких проблем!
Свекровь метнулась к нему, как испуганная чайка к волнорезу в шторм:
– Игорёчек, не волнуйся! Это недоразумение! Девочка просто расстроена, она съедет, обещаю!
– Не съеду, – я скрестила руки на груди. – Это мой дом. Мой и Алёшин. И половина квартиры принадлежит мне по закону.
Воздух в комнате загустел, как холодец на третий день
– Я деньги отдал! Немаленькие, между прочим! – Игорь Борисович шагнул в квартиру, заполняя пространство запахом дорогого одеколона и паники. – За всю квартиру заплатил, а не за половину!
Людмила Сергеевна невозмутимо оправила очки на переносице:
– В таком случае, уважаемый, вам стоит подать в суд на Анжелу Витальевну за мошенничество. Она продала вам то, что ей не принадлежало.
Свекровь побелела, как накрахмаленная простыня:
– Что за чушь?! Верка, ты специально всё это подстроила! Подослала эту... юристку! Мстишь мне, да?!
– Мщу? – что-то оборвалось внутри меня, словно последняя нить, связывающая с реальностью. – За что, Анжела Витальевна? За то, что любила вашего сына? За то, что девять месяцев рыдала по ночам в подушку, пока вы строили планы, как избавиться от меня?!
Я рванулась к серванту, распахнула стеклянные дверцы. Дрожащими руками достала шкатулку красного дерева – свадебный подарок Алёши. Открыла её – внутри лежали наши письма, билеты в кино, засушенная роза с первого свидания.
– Вот! Это наша жизнь! А вы её продали за... за сколько, Игорь Борисович? За сколько купили мои воспоминания?
Игорь Борисович отступил к двери:
– Я... я требую вернуть мои деньги! Немедленно!
– Какие деньги?! – взвизгнула свекровь. – Я всё вложила в акции, как мы договаривались!
– В какие ещё акции?!
Их перепалка нарастала, как снежный ком с горы, но я уже не слушала. В коридоре, на комоде, стояла фотография – мы с Алёшей в день свадьбы. Я прижала её к груди, и что-то надломилось внутри – плотина рухнула. Рыдания вырвались наружу – громкие, отчаянные, первые настоящие слёзы за долгие месяцы оцепенения.
– Замолчите! Все замолчите! – я кричала так, что задребезжали стёкла. – Вы делите деньги, а здесь человек похоронен! Алёша в каждом углу, в каждой вещи! А вы... вы...
Свекровь метнулась ко мне, попыталась выхватить фотографию:
– Отдай! Это мой сын! Мой!
– Не смейте её трогать! – Людмила Сергеевна встала между нами.
В этот момент дверь распахнулась настежь. На пороге стоял участковый Петров – коренастый мужчина с усталыми глазами, которого я знала ещё со школы. За ним маячили две фигуры – наша соседка Зинаида Петровна, любительница подслушивать под дверями, и... Наташка, моя школьная подруга.
– Что за шум на весь дом? – устало поинтересовался участковый. – Соседи жалуются.
– Тут, Сергей Иванович, похоже, мошенничество с недвижимостью, – Зинаида Петровна просочилась в квартиру, как дым через замочную скважину. – Я всё слышала! Всё! Анжелка-то, прости господи, квартирку сына толкнула, а невестку на улицу вышвыривает! В наше-то время! В наши годы такого не было!
Наташка бросилась ко мне, обняла, прижала к себе:
– Верка, мама мне всё рассказала. Держись!
Игорь Борисович побагровел ещё сильнее, если это было возможно:
– Я требую вернуть мои деньги! Я обманутый покупатель!
Анжела Витальевна засуетилась, цепляясь за рукав участкового:
– Сергей Иванович, тут недоразумение! Семейное дело! Вы же понимаете...
– Понимаю, – кивнул участковый. – У меня мать такая же была – всё пыталась квартиру братовой вдове не отдать. Только вот незадача – закон не на её стороне оказался.
В этот момент из внутреннего кармана пиджака Игоря Борисовича выпал сложенный вчетверо лист бумаги. Я машинально наклонилась, подняла... и застыла, всматриваясь в строчки.
– Что это? – прошептала я, чувствуя, как пол качается под ногами.
Это был договор займа. Анжела Витальевна взяла у Игоря Борисовича крупную сумму под залог... квартиры. Ещё при жизни Алёши. Дата стояла чётко – за три недели до гибели мужа.
– Вы... вы заложили нашу квартиру? – я подняла глаза на свекровь. – Зачем?!
Анжела Витальевна попятилась, натолкнулась на стену:
– Верочка, ты не понимаешь... У меня были проблемы. Долги. Я не хотела вас беспокоить. Игорь Борисович помог, но потом... потом проценты росли, а отдавать было нечем...
– И вы решили продать квартиру сына после его смерти?! – Людмила Сергеевна покачала головой. – Удобно. Только вот незадача – завещание всё испортило.
Игорь Борисович рванулся к двери, но путь ему преградил участковый:
– Куда же вы, уважаемый? Давайте разберёмся со всеми документами. Думаю, нам стоит проехать в отделение.
Я стояла посреди комнаты, сжимая в одной руке нашу свадебную фотографию, а в другой – бумагу, доказывающую предательство. Комната кружилась вокруг меня, голоса сливались в неразборчивый гул, и только Алёшино лицо на снимке оставалось чётким, словно маяк в тумане.
– За что, мама? – прошептала я, глядя в глаза свекрови, впервые назвав её так за все годы. – За что ты так с нами?
В её взгляде промелькнуло что-то похожее на стыд – быстро, как тень от пролетающей птицы
Развязка наступила спустя две недели – промозглым октябрьским днём, когда дождь барабанил по окнам, как нетерпеливые пальцы по столешнице. Мы сидели в кабинете нотариуса – я, Анжела Витальевна, Игорь Борисович и Людмила Сергеевна. Свекровь осунулась, похудела, словно из неё выкачали весь воздух и заменили его чем-то тяжёлым и плотным. Её идеальная причёска растрепалась, а под глазами залегли тени – глубокие, как колодцы.
Справедливость у жизни кривобокая, но приходит всегда
– Итак, все документы в порядке, – нотариус – женщина с усталыми глазами и стрижкой-каре – разложила бумаги веером. – Согласно мировому соглашению, госпожа Рощина Анжела Витальевна признаёт недействительность сделки купли-продажи квартиры по адресу...
Игорь Борисович ёрзал на стуле, как школьник на экзамене. После того памятного дня выяснилось многое. Оказывается, свекровь взяла у него в долг крупную сумму – проигралась в подпольном казино, куда её затащили "подруги". Потом ещё и ещё. Долг рос, как снежный ком. Когда погиб Алёша, Игорь Борисович предложил "элегантное решение" – квартира в счёт долга, а меня – вышвырнуть на улицу с подачки.
Продать чужое имущество, затоптать память сына, лишить крова невестку – всё это оказалось мелочью по сравнению со страхом разоблачения и финансового краха.
– Подпишите здесь, пожалуйста, – нотариус протянула ручку Анжеле Витальевне.
Рука свекрови дрожала, когда она ставила подпись.
– И вы, Вера Николаевна.
Я взяла ручку, на секунду замерла. Перед глазами пронеслись картинки прошлого – вот мы с Алёшей заносим в квартиру наши первые вещи, вот красим стены в спальне, смеясь и пачкая друг друга мятно-зелёной краской, вот сидим на балконе с чашками чая, прижавшись друг к другу...
– Вера Николаевна? – голос нотариуса вернул меня в реальность.
Я подписала соглашение. По нему я оставалась владелицей своей половины квартиры. Игорь Борисович получал назад свои деньги – свекровь продавала свою загородную дачу и машину, чтобы расплатиться с долгом. Сделка с квартирой признавалась ничтожной.
Когда мы вышли из кабинета, за окном как раз проглянуло солнце – бледное, осеннее, но всё-таки солнце.
– Вера... – Анжела Витальевна остановила меня в коридоре. Игорь Борисович и Людмила Сергеевна тактично отошли, оставив нас наедине.
– Я знаю, ты никогда не простишь меня, – голос свекрови звучал надломленно, как старая патефонная пластинка. – Но я хочу, чтобы ты знала – я любила Алёшу. Больше жизни любила.
– Не настолько, чтобы уважать его волю, – я посмотрела ей прямо в глаза. – Не настолько, чтобы позаботиться о той, кого любил он.
– Я запуталась, – она вдруг постарела на десять лет прямо у меня на глазах. – Эти долги... страх... Мне казалось, что если продам квартиру, начну жизнь заново. Без позора, без долгов. А потом бы компенсировала тебе...
– Чем компенсировала бы, Анжела Витальевна? Деньгами? Вы думаете, память об Алёше имеет цену?
Я расстегнула сумочку, достала конверт с ключами.
– Это от квартиры. Моей половины. Я сдаю её в долгосрочную аренду семейной паре с ребёнком. Деньги буду перечислять в фонд помощи жертвам ДТП. Тот, что создали в память об Алёше.
Свекровь вздрогнула:
– А ты... ты куда?
– Уезжаю в Калининград. Мне предложили работу в издательстве. Начну с чистого листа.
– Насовсем? – её голос дрогнул.
– Не знаю, – честно ответила я. – Но здесь мне оставаться невыносимо. Слишком много боли. Слишком много предательства.
Анжела Витальевна сгорбилась, сжалась, стала похожа на высохший осенний лист:
– Я понимаю. Но знай, Верочка... Если тебе когда-нибудь что-то понадобится...
Я покачала головой:
– От вас – ничего. Никогда.
Я повернулась, чтобы уйти, но её голос остановил меня:
– Он так любил тебя. Мой мальчик. Даже когда я говорила гадости про тебя, он всегда защищал. Говорил: "Мама, ты увидишь, какая она удивительная. Дай себе шанс полюбить её".
Что-то сжалось в груди – острое, болезненное. Я обернулась – по щеке Анжелы Витальевны катилась одинокая слеза.
– Я не дала, – прошептала она. – Не дала себе этого шанса. И теперь потеряла вас обоих.
Мы стояли друг напротив друга – две женщины, любившие одного мужчину. Между нами пролегла пропасть, заполненная ложью, обидой и горем. Но где-то в глубине души я понимала – она тоже потеряла всё. Сына, репутацию, покой, имущество. И в отличие от меня, у неё не было даже надежды начать всё сначала.
– Прощайте, Анжела Витальевна, – сказала я и направилась к выходу, ощущая, как с каждым шагом становится легче дышать.
Калининград встретил меня ветром с залива и запахом незнакомой жизни. Маленькая квартирка на улице Шиллера, старый дом с облупившейся лепниной и скрипучими половицами. Из окна видны черепичные крыши и кусочек серого, как расплавленный свинец, моря.
Три месяца пролетели как один день – работа в издательстве, новые знакомства, прогулки по набережной. Я постепенно оттаивала, как замороженная птица, которую занесли в тепло. Боль не ушла, но научилась с ней существовать – она стала частью меня, как родинка или цвет глаз.
Города, как люди – одни обнимают, другие держат на расстоянии
В тот декабрьский вечер я возвращалась домой под мокрым снегом, который таял, не долетая до земли. На ступеньках подъезда сидела женщина в тёмном пальто и вязаной шапке. Она подняла голову, когда я подошла – и я узнала Наташку.
– Сюрприз! – она вскочила, раскинув руки. – Три часа тебя караулю! Замёрзла, как цуцик!
Мы обнялись – крепко, до хруста рёбер.
– Ты как здесь? Зачем? Почему не позвонила?!
– Хотела сюрприз сделать! У меня тут конференция на два дня, решила заскочить.
В квартире, заваривая чай, Наташка внимательно оглядывала мою новую жизнь – книги на полках, герань на подоконнике, фотографии Алёши в простых деревянных рамках.
– Знаешь, я ведь привезла тебе письмо, – она достала из сумки конверт. – От твоей свекрови.
Чашка в моих руках дрогнула, расплескав кипяток.
– Я не хочу ничего от неё слышать.
– Вера, она умирает, – тихо сказала Наташка. – Рак последней стадии. Отказалась от химии. Говорит, нет смысла тянуть.
Что-то оборвалось внутри – тоненькая струнка, о существовании которой я даже не подозревала.
– Давно?
– Диагноз поставили ещё летом. До твоего отъезда. Она знала, но никому не говорила.
Я взяла конверт, повертела в руках. Он был тяжёлым, как свинец.
– Не хочешь – не читай, – пожала плечами Наташка. – Я обещала только передать.
Ночью, когда подруга уснула, я села у окна, глядя на мерцающие огни незнакомого города. Конверт лежал на коленях – непрочитанный, неоткрытый. В нём могли быть извинения, мольбы о прощении или новые обвинения – я не знала. И не была уверена, что хочу знать.
Утром мы с Наташкой гуляли по набережной. Серые волны Балтики накатывали на берег, разбиваясь о гранитные глыбы.
– Знаешь, что самое странное? – сказала я, глядя на чаек, парящих над водой. – Я не чувствую ненависти. Только усталость. И жалость. К ней, к себе, ко всем нам.
Наташка понимающе кивнула:
– Ненависть – слишком тяжёлая ноша. Она прогибает позвоночник.
Когда она уехала, я наконец открыла конверт. Внутри лежали две вещи: письмо на трёх листах, исписанных мелким, нервным почерком, и... ключи от квартиры. От нашей с Алёшей квартиры.
"Верочка,
К тому времени, когда ты получишь это письмо, меня, скорее всего, уже не будет. Я не прошу прощения – знаю, что не заслужила его. Просто хочу, чтобы ты знала правду. Всю правду.
Я действительно взяла деньги в долг. Но не для себя. Для Алёши. Ему нужна была операция – у него обнаружили опухоль головного мозга. Злокачественную. Врачи давали шансы, если оперировать в Германии. Мы решили не говорить тебе – не пугать раньше времени. Алёша сказал, что расскажет после обследования, когда будет точный диагноз.
Я заложила квартиру, чтобы собрать деньги на операцию. А потом случилась та авария... Знаешь, иногда я думаю – может, он специально бросился под машину? Чтобы не мучиться самому и не мучить тебя долгой болезнью? Не знаю. Никогда не узнаю.
После его смерти Игорь стал требовать деньги назад. Угрожал. А мне нечем было платить. И я решилась на эту авантюру с продажей квартиры. Это было подло, гадко. Я запуталась в своём горе и страхе. Прости меня, если сможешь.
Я переоформила свою половину квартиры на тебя. Считай это не извинением – его не может быть – а просто возвращением того, что всегда принадлежало вам с Алёшей.
Живи, девочка. Живи долго и счастливо. Ты была лучшим, что случилось с моим сыном.
Анжела"
К письму была приложена медицинская карта Алёши с диагнозом, выписки из немецкой клиники, квитанции о переводах денег.
Я сидела на полу, прижав к груди ключи от квартиры, где осталась часть моей души, и плакала. Не от горя, не от обиды – от осознания, как причудливо переплетены наши судьбы, как непроста бывает истина, как несовершенны мы все в своей любви и своём горе.
Через неделю я вернулась в Петербург – на похороны Анжелы Витальевны. Стояла у могилы, слушая, как ветер шелестит голыми ветвями деревьев, и думала о той женщине, которую так и не узнала по-настоящему. Которая любила своего сына, возможно, слишком сильно, слишком отчаянно. И которая в конце своего пути нашла в себе силы сказать правду.
Я положила на свежий холмик букет белых хризантем:
– Покойтесь с миром, Анжела Витальевна. И спасибо... за Алёшу.
Теперь я живу в двух городах – неделю в Калининграде, где моя работа, новые друзья и морской ветер, неделю в Петербурге, в квартире, где живут мои воспоминания. Постепенно сдвинула мебель, сменила обои, распахнула окна, впуская свежий воздух и солнечный свет. Алёшины вещи уже не вызывают острой боли – только тихую, светлую грусть.
Вчера в дверь позвонила соседка Зинаида Петровна – с пирогом и новостями на три часа вперёд.
– Верка, девонька! Такое дело – внук ко мне приехал. Из Новосибирска, представляешь? Такой парень хороший, инженер. Может, зайдёшь вечерком на чай?
Я улыбнулась:
– Зинаида Петровна, даже не думайте!
– Да я что? Я ничего! – она всплеснула руками, но глаза выдавали – план уже созрел в её деятельной голове.
А вечером я достала старые альбомы – перебирала фотографии, письма, билеты в кино. Гладила пальцами пожелтевшие страницы, улыбалась, иногда плакала. Потом завернулась в плед и вышла на балкон – смотреть на город, расстилающийся внизу.
Боль не проходит бесследно – она оставляет шрамы. Но я научилась жить с этими шрамами. Научилась ценить каждый вдох, каждый луч солнца, каждую страницу прочитанной книги. Научилась снова смеяться. Научилась не держаться за обиду, как за последнюю соломинку в бушующем море.
Я не знаю, что будет дальше. Возможно, когда-нибудь я продам эту квартиру и окончательно перееду к морю. Возможно, останусь здесь – среди знакомых улиц и переулков. Возможно, как знать, даже загляну на чай к Зинаиде Петровне и её внуку из Новосибирска.
Жизнь причудлива и непредсказуема – она разворачивается перед нами, как свиток со странной, не всегда понятной историей. И единственное, что в наших силах – читать эту историю с открытым сердцем. Даже если некоторые страницы залиты слезами.
***
ОТ АВТОРА
Иногда мне кажется, что самые страшные предательства совершаются не из ненависти, а из искаженной любви. Когда любовь превращается в собственничество, когда желание защитить становится желанием контролировать — начинается разрушение.
История Анжелы Витальевны — это не просто история жадной свекрови. Это история женщины, которая в своей отчаянной любви к сыну и страхе перед неизвестностью совершила непоправимое. Она предала не только невестку, но и память собственного ребенка.
А что вы думаете? Можно ли оправдать поступок свекрови ее мотивами? Или предательство остается предательством, какими бы благими намерениями оно ни прикрывалось? Делитесь своими мыслями в комментариях!
Подписывайтесь на мой канал, чтобы не пропустить новые истории о непростых человеческих судьбах и непредсказуемых поворотах жизни.
Мои рассказы — это ежедневная порция эмоциональных переживаний и жизненных ситуаций, в которых каждый найдет что-то созвучное собственному опыту. Подписка — ваш пропуск в мир историй, которые заставляют задуматься и почувствовать.
А пока я работаю над новым рассказом, предлагаю заглянуть в мои предыдущие истории: