Часть 16.
Иванов припарковался на узкой тихой улочке. Так выглядели все старые улицы, прилегающие к студенческому городку университета. Все окна в доме были темными. Горячий, пропитанный цветочным ароматом воздух проникал в салон через опущенное стекло. Полковник закурил. Через полчаса черный ВМВ бесшумно проехал мимо, замигала оранжевая лампочка и ворота медленно открылись, автомобиль исчез внутри.
Иванов дождавшись, когда в окнах загорится свет, вышел из машины и неспешно перешёл улицу. Он нажал на ручку калитки, она бесшумно открылась, и он пошел по вымощенной булыжником тропинке. Полковник поднялся по ступенькам на высокую террасу. В доме по соседству работал телевизор. Комментаторы что-то возбужденного говорили, толпа болельщиков шумела. Футбольный матч. Иванов нажал на кнопку, в внутри раздался мелодичный перезвон, дверь открылась и на пороге возник собственной персоной профессор Евгений Карасёв.
- Алексей?
- Не помещаю?
- Входи.
Карасёв отступил в сторону пропуская в дом бывшего сокурсника. Хозяин был об был облечён в шелковый халат, подвязанный поясом. Очень экстравагантно, подумал гость. Иванов огляделся. Внутренняя отделка сильно отличалась от внешнего архитектурного стиля дома. Очень современно. Чисто и пусто. Всё в двух словах. Белые стены, темный пол, хром, сталь, мебель темного дерева и полное отсутствие декора, кроме одной единственной картины, напоминающей бородавку «на видном месте». Царство одиночества. Через открытые окна, доносились символы обычной жизни, детские голоса, лай собаки и крики болельщиков. Тишина и пустота, царящая в доме профессора, создавали давящую атмосферу. Иванов почувствовал, что в этом доме гостям не рады.
- Хочешь выпить?
- Кофе, с сахаром.
- Присаживайся.
Иванов опустился в кресло. Профессор вернулся с подносом, сдвинул в строну студенческие работы, поставил чашки на журнальный столик и пододвинул к гостью сахарницу.
- Нравится?
- Очень помпезно по сравнению с моей трешкой в панельке.
- Фасадик, конечно устарел, но оболочка не главное, главное содержимое.
- Не спорю. Однако, такой большой дом для одного человека, как-то не практично, да и неоправданно затратно.
- С любовью мне в жизни не повезло. Единственная кого я любил, меня отвергла, как в прочем и тебя, а другой такой же мне по жизни не встретилось, - взгляд собеседника затуманился. - Чем обязан твоему визиту в столь поздний час и в неофициальной обстановке? – справившись с эмоциями, поинтересовался профессор.
- Можно приглушить эту штуковину? – Иванов показал рукой в сторону ультрасовременной стереосистемы.
- Это Шопен. Прости приятель не могу.
- Мне надо услышать твоё мнение.
Карасёв сидел на широком подлокотнике, скрестив ноги и спокойно отхлебывал из чашки кофе. Иванов отвел в сторону взгляд, от гладких ступней и икр, как у «люксовой содержанки». Профессор смотрел на него задумчиво.
- Мнение о чём?
- О расследовании.
- На какой оно стадии?
- На нуле.
- Мне нужны подробности.
- Мне нужны твои знания, так сказать в теоретическом разрезе.
- Вот оно, что, - Карасёв театрально поднял глаза к потолку. – Слушаю.
Иванов вспомнил, как черный БМВ Карасева отъезжал в предрассветный час от дома Евы. Полковник встряхнулся, чтобы вернуть ясность мысли, выдохнул и задал вопрос:
- Твоё мнение об убийце Синицыной? Он предпринял попытку убедить следствие, в том, что другой преступник – серийный маньяк, находится где-то поблизости, чтобы переложить ответственность на него. Он косит, устраивает маскарад и выдаёт себя за Флетчера.
- Мотив?
- Простой. Банальная ярость, месть, попытка заставить замолчать шантажиста, угрожающего разрушить его репутацию, карьеру, а возможно и жизнь.
- Но зачем?
- Что бы направить нас на ложный след. Что бы мы искали Флетчера.
Полковник заметил искорку смеха в глазах своего собеседника.
- Ты подозреваешь кого-то конкретного?
- Возможно.
- Это случайно не Иван Березин?
- Ни суть. Важно другое, тот, кто выставил его козлом отпущения, прекрасно знает университет, его за кулисье и обычаи. Кроме того, у этого человека гуманитарный склад ума.
- Удивил.
- Он оставил запись в тетради, лежавшей на столе жертвы. В новой тетради. Философскую запись. Графолог дал однозначное заключение, запись внесена не Синицыной.
- Подожди. Я кажется начал понимать к чему ты клонишь. Ты полагаешь, что это либо преподаватель, либо кто-то из персонала, либо ученик, я прав?
Конечно же ты прав, у тебя же одно верное мнение твое, все остальные не правильные, подумал про себя Иванов.
- Да, - полковник взглянул в глаза собеседника.
Карасёв встал, подошёл к раковине и принялся мыть чашку.
- Я хорошо тебя знаю, Алексей, мне знаком этот тон. Когда-то давным-давно, в годы нашей юности, ты говорил так, когда был близок к решению. Кого ты подозреваешь?
Профессор открыл бар.
- Преподаватель? Сотрудник? Студент? – Карасев повернулся лицом к гостю, он выглядел очень спокойным.
- Преподаватель.
Иванов поднялся с кресла и подошёл к единственной картине. Большая. С изображением величественно-надменного филина, сидящего на огромном камне. Острый клюв и пронзительный взгляд выражали ум, силу и уверенность.
- Он ощущает себя подобно этой птице, - произнес Иванов. – Умный, гордый, уверенный в себе.
Полковник услышал у себя за спиной, как Карасёв обошёл барную стойку, напряжение росло. Музыка заглушала сердцебиение.
- Ты поделился с кем-нибудь о своих подозрениях?
- Не успел.
Поверхность картины была покрыта густым слоем лака, Иванов видел отражение собеседника.
- Алексей, следует довести рассуждения до логического конца.
- Я нашёл одну фотографию у некого господина Жеребятьева. Парня, которого, кто-то скормил его собственным псам. На ней ты запечатлен без штанов, с барышней не достигшей совершеннолетия. Не мне тебе рассказывать, чем черева-то подобное сластолюбие.
По звуку Иванову показалось, что Карасёв взял что-то в руку.
- Продолжай. Ты заинтриговал!
- Синицына, знала о твоих нездоровых увлечениях, не так ли? И грозилась тебя выдать.
- Ты ошибаешься.
Отражение на лакированной поверхности картины медленно переместилось.
- Ты знал, что у Синицыной была связь с младшим Березиным, и решил, что его кандидатура станет идеальной для роли обвиняемого. Молодой, блестящий, избалованный, ревнивый, вспыльчивый, не знающий ни в чем отказа, селебрети, чувак рождённый с золотой соской во рту.
- Как и его мать, - произнес Карасёв за спиной Иванова. – От осинки не родятся апельсинки.
- Оставь Еву в покое. Будь мужиком.
- Я не совсем понял логику твоих мыслей. "Отдели зерна от плевел", - сказал Карасёв, и полковник не смог определить, откуда идёт голос.
- Жеребятьев тебя шантажировал?
- В точку.
Иванов снова почувствовал легкое движение за спиной.
- Я ему заплатил и больше он меня не беспокоил.
- Ты думаешь, я в это поверю?
- Мне всё рано веришь ты мне или нет. Я сказал правду.
- Жеребятьев не из тех, кто упустит халявы.
- Согласен. Но у меня имеются свои методы «договариваться». Я расправился с одним из его любимцев, подробности я опущу, оставив записку: «Гаденыш, ты следующий». Не поверишь, но это очень действенный способ, не требующий лишних действий и слов.
- Ты убил собаку?
- Я так не сказал. Посмотри на меня. Для такой работы, имеются специально обученные кадры.
Иванов увидел, как отражение сделало шаг в его сторону и замерло. Волна адреналина пробежала по напряженному телу.
- Проклятье, Алёша, и как ты только мог пойти работать в полицию. С твоим талантом. Твоё место за кафедрой. К 3-му курсу ты уже написал кандидатскую, оставалось совсем немного, получить диплом и поступить в аспирантуру и тебя бы взяли на бюджетное место. Но, ты решил иначе. Ты первому и единственному кому, мне дал эту чёртову рукопись. Помню, как скулил, читая её. Алексей, я клянусь, я лежал на кровати и скулил, мои руки дрожали, я выл от зависти и проклинал всё и всех, включая Бога, что он выбрал тебя, поцеловав в макушку, наивного, сентиментального дурочка, не способного оценить свой собственный талант. Помнишь историю Моцарта и Сальери? Ты был обаятельным лунатиком, и у тебя было ВСЁ: талант и Ева. Возможно её поступок, обломал тебе крылья. Всевышний любит пошутить, - в словах профессора звучала нескрываемая горечь, смешанная с досадой.
Иванову показалось, что комната раскачивается из стороны в сторону. Что его ударили кулаком в лоб. Надо сохранить контроль, не время поддаваться эмоциям.
- Ох, Алёша, Алёша, - Иванов содрогнулся, услышав вкрадчивый печальный голос университетского товарища.
В кармане Иванова зажужжал телефон. Не сейчас! Силуэт Карасева снова слегка переместился. Мобильник звонил настойчиво, не умолкая. Полковник ответил, выпустив из поля зрения отражение.
- Алексей Викторович!
- Что там у вас стряслось на этот раз?!
- Ничего. Готова новая графологическая экспертиза. Вы сами велели сообщить Вам незамедлительно её результат, - обиженным голосом произнес Исаев.
- Ну, сообщай.
- У Вас всё хорошо, что-то Вы какой-то пришибленный. Прошу прощения, подавленный.
- Владислав, за меня не переживай, у меня всё прекрасно.
- Тогда я к делу! В тетради писал не он, подчерк не совпал.
- Принято.
Иванов знал, что его разговор с подчиненным был услышан.
- Алёша, дурачок. Ты и в самом деле решил, что это я?
Это был не вопрос, бесстрастная констатация факта. Провалиться бы на месте от стыда. Иванов смотрел на бутылку в руке профессора. Янтарно-золотистая жидкость. Виски. В красивом хрустальном штофе. По виду тяжелым. Собирался ли Карасёв им воспользоваться? В другой руке он держал стакан. Рука сжимающая стан, дрожала. Профессор поставил стакан и посмотрел на Иванова взглядом, в котором смешалась боль и презрение.
- Ты меня разочаровал. Старик, я не предполагал, что ты так прогрессивно деградировал. Печалька. Твоя дочь подаёт большие таланты, впрочем, как и ты когда-то, постарайся, что бы она не пошла по твоим стопам. Убирайся.
Полковник тяжёлой походкой направился к выходу. Взявшись за ручку, он обернулся. Карасев не смотрел в его сторону. Он пил виски, кадык на худой шее передвигался вниз вверх и обратно. Профессор выглядел бесконечно одиноким.
Продолжение следует...
Начало здесь: