Когда за старейшиной закрылась дверь, я сызнова почуял, как слезы подступают к горлу. Мать плакала, уткнувшись в подол, а отец глядел на нее безучастно-невидящим взглядом. Наконец, он произнес:
- Расскажи мне все, Клёна. Желаю знать правду. Таиться теперь не перед кем.
- Ох… - всхлипнула мать, утирая слезы. – Будь по-твоему… поверишь ты мне али нет – того не ведаю… но сказывать стану, как было. То случилось еще до того, как в жены ты меня взял. Весна цвела вокруг пышным цветом. Припоминаешь ли ночь свадьбы Любояра с Миладой? Костры мы тогда жгли на лесной поляне, хороводы водили, песни пели… старики-то все по домам разбрелись, а мы в лес пошли, веселиться до восхода солнца…
- А то как же, припоминаю.
Мать тяжело вздохнула.
- Там-то все и случилось… увидала я среди наших деревенских мужчин незнакомого. Поначалу мыслила – почудилось, пригляделась – и впрямь, чужак! Высок, статен он был, волос – длинный, борода – короткая, а лоб очельем из кожи перетянут с узорами диковинными. На охотника он походил али странника, я и в толк не взяла. Как в глаза ему взглянула – так и обмерла: будто зачаровал он меня. И девки-то другие не замечали ничего! Пели, плясали, обезумев от веселья. Повел меня мужчина этот к костру, на мягкую траву-мураву усадил, меда хмельного предложил. А я и отказаться не посмела. Да токмо поил он меня не нашим медом, а из своей баклаги, что с пояса снял. Сделала я тогда глоток-другой и вовсе будто голову потеряла… говорили мы с ним о всяком, а о чем именно – припомнить не могу… упрашивала я его о себе рассказать: кто он таков, откуда явился. Он назвался Светодаром и лишь одно твердил: охотник, мол, я, по лесам брожу, из княжества соседнего пришел…
- Что-то не смекаю, о каком охотнике ты сказываешь, Клёна… был я на том празднике, на свадьбе Любояра с Миладой, да чужаков там не припомню…
- Сама не ведаю, откудова он взялся! – горячо заверяла мать. – Клянусь богами, возник передо мной, завлек, утянул за собой… позвал он меня по лесу пройтись вокруг поляны… цветы он какие-то сыскать желал, что лишь в полнолуние распускаются…
- Сыскал? – голос отца звенел недоверием.
- Сыскал… и меня одарил… я ими волосы украсила… да после вот что было. Вопрошать Светодар начал, не приду ли на встречу с ним следующей ночью на эту же поляну. Уговаривать стал, что приглянулась я ему и повидаться хоть разок еще уж очень надобно…
- И ты пошла?
- Сама не ведаю, как, но пошла… никому я о том не сказала. Весь день сама не своя была, а, как настала ночь, потянуло меня в лес, на ту поляну.
- Что ж ты, не убоялась к чужаку пойти? А ежели бы дурным человеком он оказался?
- Ох, Будай! Говорю же: не ведаю, что со мной творилось! Знамо, зачаровал он меня. Как во сне, бежала я на ту поляну… ждал он там меня… упала я в его объятия, а далее – морок разум мой заволок. Опомнилась я, как обратно шла. Будто из забытья какого вынырнула, ото сна очнулась. Остановилась посреди тропы, себя оглядела: рубаха измята, на подоле – травинки налипшие. Видать, лежали мы со Светодаром на земле, потому как все тело горело от его ласк, губы поцелуи неистовые помнили… на ладонях я увидала засохший травяной сок, и на мгновение озарило меня воспоминание, как ладонями этими сжимала я травы лесные, в исступлении хватаясь за душистые стебли…
- Довольно! – остановил ее жестом отец. – Не желаю слушать, как с чужаком ты на земле миловалась… тошно мне!
- Прости, Будай… - со слезами на глазах произнесла мать. – Как смекнула я тогда, что со мной случилось, в слезы кинулась. А что поделаешь? Домой я воротилась на нетвердых ногах, умоляя богов о милости. Страшно мне было попасться матери на глаза! Сознаться в том, что я всю ночь с чужаком провела и себя потеряла, казалось мне тогда хуже смерти. Ежели бы это был кто-то из наших мужчин, дело иное. Но человек пришлый… я едва знала его… дошла я тогда до крыльца дома и назад повернула: на речку побежала, смыть с себя весь этот ночной позор. Покуда плескалась я в холодной воде, уж рассвет приблизился. Мыслила я тихонько домой проскользнуть, да на Лютана нарвалась прямо в речных зарослях!
- Пошто же он ни свет ни заря на реку сунулся? – сквозь зубы процедил отец.
- Одним богам ведомо! У меня сердце камнем вниз упало, когда Лютан из зарослей показался. Он тогда после смерти жены сам не свой ходил. Не спалось ему, вестимо, вот и шатался по деревне, окаянный! Начал он у меня допытываться, где я была да отчего не сплю, солнце-то, мол, еще не встало. Пригрозил матери рассказать про мои ночные купания. Я сбежала тогда от него и весь день старалась не попадаться на глаза. Когда же наступила ночь… неведомая сила сызнова потянула меня в лес…
- И на другую ночь ты пошла на поляну?
Мать вздохнула:
- Сама не своя я делалась после захода солнца… морок на меня наслал Светодар, не иначе. Зельем каким-то опоил в ту первую ночь… вот и слушала я его, будто зачарованная. Все делала, как он велел: приходила на поляну много ночей подряд… сама себя не помнила в этом грешном наваждении, разум покидал меня, как только встречалась я взглядом со Светодаром. Всякое утро я клялась себе, что это – в последний раз, но ночью все повторялось сызнова… чудом удавалось мне сбегать из дому незамеченной. Однажды Светодар сказал, что более мы не свидимся, и чтобы я не приходила другой ночью на поляну.
«Ежели родишь от меня сына, - молвил он, - он будет очень сильным! Помни это. Он станет сильнее ваших мужчин…»
Я стала допытываться, пошто он так мыслит, но Светодар лишь качал головой.
«Всему свое время, - ответил он. – Вот и мое на исходе».
Он дал испить мне своего хмельного напитка из баклаги, а у меня не достало сил сопротивляться. Все вокруг было залито лунным светом. Шелковый ковер из трав расстилался по земле, взывая раскинуться на нем и сызнова отдаться ласкам Светодара. Разум мой помутился… очнулась я на поляне уже одна. Жгучий стыд испытала я в который раз после всего, что случилось. Оправив рубаху и сброшенный на землю пояс, я переплела косы и собралась бежать в деревню. Но уйти с поляны мне так и не удалось… ибо появился Лютан. Взгляд его был полон странного огня, на лице застыла усмешка…
- Что… что он сделал с тобой?! – воскликнул отец.
- Не тронул он меня в ту ночь. Но он видал все, что произошло между мной и Светодаром. Выслеживал ли он меня али нет, того не ведаю. Я была так напугана случившимся, да еще сгорала от стыда, что бросилась ему в ноги и умоляла никому ни о чем не сказывать. Лютан обещался молчать, да очень скоро я уяснила, что ничего он не делает бескорыстно…
Лицо отца исказила гримаса отвращения и он, пересиливая себя, произнес:
- Давно ли это у вас с ним началось? Неужто с самой нашей свадьбы?
- Нет, что ты! Поначалу он токмо косился на меня, обдумывая, вестимо, выдавать народу правду обо мне али нет… после нашей с тобой свадьбы приглядываться начал. Всюду я на себе чуяла его липкие взгляды… но там дети пошли: что ни год, то тяжелая я ходила… Велимир, Леля, Полеля…
- В дочках-то моя кровь течет али как? – отец недоверчиво глянул на мать.
Она вскочила со своего места, бросилась ему в ноги, обняла их и горячо зашептала:
- Твоя! Твоя, Будай! А как же? Не трогал меня Лютан до тех пор, покуда дети не народились… ходил все вокруг да около, коршуном кружил, будто высматривал, когда лучше на добычу кинуться… а две зимы тому назад… случилось все…
- Нет! Нет мочи слушать, Клёна! – отец вскочил и заходил по горнице из угла в угол.
- Свет ты мой… - заплакала мать. – Один ты в моем сердце, один… другого мне и не надобно… ты мне люб…
- Светодар тоже был люб, вестимо! – подначил ее отец и сызнова опустился на лавку, обхватив голову руками.
- То морок был! Зачаровал меня он, клянусь богами…
- Эх, Клёна… - вздохнул отец. – Морок… нынче всякое сказывать можно… чары, забвение… да насильно ж никто тебя в лес к нему не тянул!
- Виновата я, Будай! Виновата… - всхлипывала мать. – И Ведане тогда облыжно молвила, что пришла к ней благословение богов испросить перед свадьбой… о здоровом потомстве я молила… а сама уж под сердцем Велимира носила…
- Пошто ж ты знахарке-то соврала? – презрительно усмехнулся отец.
- Ох… молодая я была, неразумная…убоялась истину молвить… мыслила, не смекнет ничего Ведана! Твоего гнева опасалась, да того, что свадьбе не бывать, ежели прознаешь! Ты бы сразу догадался обо всем, ведь у нас с тобою тогда не было телесной любви…
- Да-а… что же ты наделала, Клёна! – сокрушенно покачал головой отец. – Что наделала… от чужака понесла, да еще и сокрыла все!
- Страшилась я наказания и гнева материнского, а еще… тебя потерять страшилась! Люб ты мне был, Будай!
Отец невесело усмехнулся.
- Обо всем ты умолчала, да, знамо, Ведана рассказала правду Лютану! Откуда ж иначе ему прознать про твое дитя?
- Выпытал он у нее правду, выпытал! Ведана лишнего никому не болтает, с чем приходишь к ней, то в избушке ее и остается. Видать, пригрозил он ей чем, ежели все она про меня рассказала…
Отец проговорил:
- А ежели бы не посватался я к тебе вскоре после всего этого? Как сокрыла бы ты свой позор? На кого бы вину сложила?
- Тогда бы призналась во всем матери… но я чуяла, Будай, что люба тебе! Ждала я, что о свадьбе скоро заговоришь, так и случилось… Велимир появился на свет чуть раньше положенного, но никто не счел это диковиной… всякое ведь бывает…
- Да-а-а… повторил отец, сызнова усмехаясь. – А я-то, дурень, мыслил, честную девку в жены беру… я-то и не смекнул после свадьбы, что ты уже познала мужчину… так любовью горел, так жаждал скорее своей сделать, что и не приметил ничего… в объятиях твоих позабыл обо всем на свете... вот дурень-то!
Мать горько заплакала, кинулась обнимать отца:
- Ох, прости, прости, Будай! Совестно мне перед тобой… но, клянусь богами, не сознавала я тогда, что творю… явился этот Светодар на мою погибель, жизнь всю поломал! Ты один мне люб, Будай! Ты один надобен!
Отец сбросил руки матери со своей шеи и жестко проговорил:
- Нет тебе веры, Клёна! Окромя того, что дите от чужака родила, так еще и с Лютаном спуталась! Как после этого жить с тобою?
Мать бессильно опустила руки и проговорила упавшим голосом:
- Воля твоя, любый мой… выбор за тобой… как порешишь – так и будет… нет мне прощения… проклянут меня боги – не иначе… накажут за грехи… токмо Велимира не бросай, молю! Ты его всем сердцем любишь, ведаю я… не виноватый малец ни в чем…
- Да что ты… эх-х! – отец вскочил, схватившись за голову, и слезы брызнули из его глаз. – Как не любить мне его?! Сыном я Велимира почитал до сего дня! Эх, Клёна!
Хлопнув рукой по столу, отец выскочил из избы. Мать вздрогнула, ибо нечасто видала его в таком состоянии. Она посидела несколько мгновений молча, а затем залилась слезами, уронив голову на стол…
- Мама! – тихонько подал голос я.
Она не услыхала меня, поглощенная своим горем. Я окликнул ее погромче, и она обернулась в мою сторону.
- Велимир? Сынок, ты пошто не спишь? – мать наскоро вытирала слезы.
- Как заснешь тут! – буркнул я.
- Ты что ж… слыхал все?! – она в ужасе воззрилась на меня.
- Угу…
Мне было совестно признаться, что я не спал всю ночь, но таиться уже недоставало сил. Я вскочил с лежанки и бросился к матери. Обхватив ее за шею, я заревел в голос, не мысля о спящих сестрицах:
- Мне отца жалко-о-о… как же, я не сын ему? Ма-ма-а-а… как мы жить теперь будем? Что Лютан с нами сделает? Выгонит нас с тобою из деревни?
Мать, плача, принялась обнимать меня, целовать, прижимать к себе.
- Боги милостивы будут к тебе, Велимир! С тобой не случится дурного… сердцем чую, долгая жизнь у тебя впереди… не бойся, сынок… ты будешь жить, ты не пропадешь…
- А ты? – жалобно заскулил я, будто беспомощный щенок.
- Я… а это уж как отец порешит… обидела я его дюже сильно… не понять тебе этого покамест… подрастешь – тогда поймешь, быть может… али проклянешь меня, мать свою непутевую!
- Нет! Нет, нет! – исступленно вскричал я. – Не прокляну! Ты ведь моя ма-ма-а-а…
Я разревелся сильнее, и тут уже Леля с Полелей проснулись, заворочались. Мать, утирая слезы, подошла к ним, успокоила, убаюкала, затянула грустную колыбельную. Хоть и подросли уж мои сестрицы, а все так же любили засыпать под материнское пение, от которого всякий раз сжималось сердце.
Когда они заснули, мать сказала мне:
- Ложись и ты, сынок! Утро вечера мудренее.
- Куда ж отец ушел? – встревоженно заныл я. – Вдруг что с ним…
- Я ждать его буду. Ложись, Велимир. Я желаю, чтобы ты помнил одно: как бы судьба не повернулась, я всегда буду любить тебя! Всегда, всем сердцем! И отец тебя любит.
- Не отец он мне… - скривил я губы, борясь с накатившим желанием заплакать.
- Отец! – строго проговорила мать. – Он тебя вырастил! И нам надлежит слушаться его.
- А ежели он теперь не станет любить меня? – задал я давно грызущий меня вопрос. – Ежели он рассердится и погонит меня прочь из дому?!
- Да что ты! – побледнела мать. – Как же тебе в голову-то пришло подобное? Не таков наш отец. Добрый он, сердце у него – не камень, как у Лютана. Пожалеет он нас, не выгонит. Меня, может, и не простит… но то лишь моя вина! Многое я от отца скрывала, многое…
- Ненавижу Лютана! – зло скрипнул зубами я. – Чтоб ему провалиться! Подохнуть, как зверю дикому!
- Тише, тише! – успокаивала меня мать, поглаживая по голове. – Верую я: боги справедливы, и однажды Велес накажет его за все зло, что он причинил людям…
- А не накажут боги, так я накажу!
- Тише, тише, сынок… спи… ничего не бойся, спи…
Я улегся и почуял, как от материнских ласковых прикосновений тепло и покой растекаются по всему телу…
- Ма-ма… - пробормотал я в полусне. – А что Лютан с тобой делал? Он обижал тебя? Бил, никак? Почему отец так разозлился?
Мать помолчала немного, видимо, подыскивая нужные слова.
- Ох, сынок… сколько лишнего ты нынче услыхал…
Я молчал, не решаясь сознаться матери, что еще и видал ее с Лютаном не раз… но, чего именно хотел он от матери, я до сих пор не смекнул. Я лишь сознавал, что Лютан желал сделать мать своей женой, а ей было противно это. И его странные повадки, объятия… то, как он хватал мою мать, я мог назвать лишь одним словом: мучил. Разве любил он ее? Для чего ж ему нужна жена, дабы мучить ее? Но ведь мой отец никогда так не вел себя с матерью… обыкновенно они улыбались друг другу, порой я примечал их объятия, поцелуи украдкой… но более я ничего не видал. Лютан же поступал с матерью непривычно. Он будто хотел сделать ей больно и при этом твердил, что она люба ему… В моей голове тогда не укладывалась такая любовь. Я не смекал, что на самом деле творил Лютан с матерью.
Не смекнул я толком и что делал мой настоящий отец с матерью на той поляне. После их встреч появился на свет я… значится, они все же любили друг друга? Тогда я не разумел и не знал ничего о любви телесной, оттого и не мог осознать в полной мере всю силу душевной боли моего отца…
В ту ночь я заснул, покуда мать сидела возле меня на краю лежанки. Я забылся крепким сном, невзирая на свое горе, как это и бывает у детей. Ложилась ли моя мать, я не ведал, но, думается мне, она так и провела всю ночь в ожидании отца. Проснулся я уже на рассвете. Меня разбудил их разговор.
- Ох, Будай! Слава богам, ты воротился!
- Куда деваться…
- Где ты пропадал? Мыслила я, случилось чего. Будай… любый мой… ведаю я, как гневаешься ты на меня… чую твою тоску… но поверь: никогда, никогда я не причинила бы тебе боли нарочно! Сама я тогда не своя была… не сознавала, что творю… вот и сокрыла все… прости, коли сможешь… а, ежели не сможешь – пойму я… токмо не гони Велимира! Не выгоняй нас из дому! Сын он тебе все же…
Отец молчал, упершись взглядом в стол. Мать сжимала руки:
- Что ты порешил делать? Али погонишь нас? Лютан скоро придет за ответом…
- Не погоню я вас никуда, - мрачно заверил отец. – Зверь я какой, чтобы на растерзание всего народа вас с Велимиром отдать? Не по нраву мне условия Лютана. На душе тошно…
- Что ж? Никак, биться ты с ним порешил?! – испугалась мать. – Заклинаю, не надобно, Будай! Убьет он тебя! Убьет и не приметит, как! А мне после придется под его началом жить. Меня он мучить будет, детей наших… насильно в жены возьмет, до конца дней моих я света белого не взвижу!
Отец бросил на нее изумленный взгляд:
- А что ж, Клёна, разве иначе я могу поступить? То, что Велимир не мой сын, еще полдела. Мыслишь, надобно закрыть глаза и на то, что Лютан творит? Вы с ним творите…
Он отвернулся от моей матери, борясь с отвращением.
- Заклинаю, Будай! Не вступай с ним во вражду! Убьет он тебя, равных ему нет в кулачном бою!
- Желаешь ты всю жизнь меня позорить?! – воскликнул отец. – Он же не отступится, станет тебя донимать сызнова! Ты – жена мне! Али надобно делить тебя пополам с ним?
Мать молча плакала. Занимавшийся рассвет озарил горницу алыми лучами солнца. Ярило спешил наполнить белый свет своим сиянием и теплом, пробуждая природу и все живое. Я любил рассветы, и ведал, что мать тоже частенько наблюдала за тем, как подымается над лесом солнце. Но нынче ей было не до этого…
- Правду молвишь, Клёна, - неожиданно проговорил отец. – Ежели объявить Лютану бой, он меня одолеет. А после заберет вас к себе в дом, и тогда уж вовсе некому станет вас защитить… твоей матери нет в живых, у меня сестрица лишь, да у той семья, мальцов орава… каков с бабы толк! Ежели помру, не на что вам уповать… нельзя нынче открыто с Лютаном враждовать, хоть и рвется сердце от досады… надобно выждать. Принять третий путь, и пущай выдумывает свое желание – выполню… чего бы не пожелал, сделаю…
- Ох! – мать в ужасе закрыла рот рукой. – Будай! А ежели он что дурное вздумает?! Ежели прикажет тебе на смерть верную пойти? Лютан хитер. И от тебя избавится, и нам жизни не даст!
- Иного выбора нет, Клёна. Так я порешил. Хоть и не родной мне Велимир, а сыном останется, как и прежде.
Я не выдержал, спрыгнул со своей лежанки, кинулся к нему со слезами:
- И я! И я тебя отцом буду звать!
- Пошто не спишь, Велимир?!
Мы плакали втроем до тех пор, покуда не проснулись мои сестрицы. Увидав, что происходит, они с воем кинулись к нам.
- Будет, будет! Довольно! – отмахнулся отец. – Не ко времени слезы лить. Они не должны ни о чем проведать!
Он повернулся к матери и бросил красноречивый взгляд на Лелю и Полелю. Мать закивала, но я сознавал, что беды нам не избежать, ежели Лютан вздумает открыть правду народу…
Старейшина явился к нам в дом на третью ночь, как и обещал. Мать уже поспела уложить нас спать, а сама с отцом села за стол поджидать Лютана. Отец выставил кувшин хмельного меда, ведая, что без него не обойдется. Я, знамо дело, не спал, предчувствуя, что старейшина вот-вот пожалует на беседу.
И верно: Лютан пришел хмурый, уселся за стол, сразу налил себе крепкого напитка.
- Как Ладислава? – спросила мать, и в голосе ее читалось искреннее беспокойство.
Старейшина зыркнул на нее недовольно и страшно усмехнулся:
- Как… а сама-то что мыслишь, Клёна? Каково нынче моей дочери, а?
Мать побледнела.
- Так… ведаю, что тяжко ей…
- Тяжко! Да она из дому который день не выходит! Плачет без умолку. И самое поганое, что я дочери помочь ничем не могу! Увечная она нынче!
Лютан рычал так, что Леля с Полелей проснулись, и отец спешно проговорил:
- Вот что… поразмыслил я над тем, что сказывал ты. Путь молчания я выбираю: схороним нашу тайну. Пущай все почитают Велимира моим сыном, как прежде.
- Вот, значится, как… - усмехнулся Лютан, и в глазах его вспыхнул странный огонь. – Ну, коли так, не позабудь и условие мое: исполнишь однажды то, что я тебе прикажу!
- Не забуду, - глухо отозвался отец и повесил голову.
Лютан, осушив до дна кружку, поднялся и направился к двери. Попутно он глянул на мою мать и будто бы случайно задел ее рукой, проходя мимо.
Я плотно сомкнул веки и попытался заснуть, но это было совсем нелегко. Тяжкие думы одолевали мой разум. Последние несколько дней мы прожили так же, как и обычно: я приходил в гончарню к отцу, бегал на реку с другими мальцами, мы вечеряли всей семьей, собравшись за одним столом. Отец ни словом, ни намеком не выдавал своей душевной боли, которая, несомненно, его грызла. И все же… что-то было уже не так. Я сердцем чуял эту незримую нить отчуждения, что пролегла между ним и мной…
На дочерей, Лелю и Полелю, отец глядел с прежней нежностью, ведь они приходились ему родными, а я… во мне бежала иная кровь. Я был сыном чужака.
С этого дня во мне что-то надломилось.