По меньшей мере, три раза, а то и больше, подступался в семитомной эпопее Марселя Пруста: в переводе Любимова осилил пять страниц первого тома, в переводе Франковского – двадцать пять, и вот в переводе Елены Баевской не только весь первый том, но не смог остановиться и начал второй. Сама переводчица, работающая над русской адаптацией Пруста уже не одно десятилетие (если не считать, что «Комбре» вышло отдельной книгой уже в 2009 году) и пока подарившая нам только первые четыре тома, пишет, что Франковский переводил с ранних изданий, а Любимов с изданий 1950-х годов, не учитывающих все правки Пруста, который редактировал все семь томов вплоть до самой смерти. Баевская переводила с изданий «Галлимар» конца 1980-х годов, считающихся академическими: что и говорить, по крайней мере, первый том читается куда легче, чем в иных переводах, а его вторая часть так вообще взахлеб. Можно, конечно, утверждать, что переложения Франковского и Любимова, весьма одаренных переводчиков, давших нам русских Свифта и Сервантеса, Боккаччо и Рабле, куда поэтичнее и пространнее.
Возможно, но первая часть первого тома под названием «Комбре» очень сложна для чтения, и хоть здесь есть некие запоминающиеся фрагменты (например, знаменитый эпизод с печением «мадлен» или авантюра рассказчика, устроенная для того, чтобы заполучить поцелуй матери перед сном), но в целом это действительно «поток сознания» человека, который не может заснуть, с трудом поддающийся читательскому восприятию, оттого большого уважения заслуживает тот переводчик, который стремится максимально адекватно переложить на другой язык этот текст, чтобы он был не только читабельным, но и понятным. Знаменитые предложения Пруста на несколько страниц надо читать единым духом, не отвлекаясь и не прерываясь, тогда их смысл дойдет до сознания. В идеале, чтобы прочесть этого великого затворника, надо самому им стать, то есть закрыться от мира на полтора месяца, проглатывая по тому в неделю. Несмотря на то, что тома разделяют годы (не только публикаций, но и многолетние лакуны сюжета), если вчитаешься, уже не можешь остановиться (мне самому интересно, будут ли читаться последние три тома в других, единственно доступных переводах, после первых четырех томов в переводе Баевской).
Сейчас, когда люди порой бравируют своим читательским презрением к Прусту (на Ю-тубе даже есть блог «Не Пруст» с довольно банальным контентом, кстати), читать его и тем более хвалить – не модно. Однако, в отличие от чисто языкового новаторства Джойса Пруст более традиционен, вбирая в себя манеры великих французов (Бальзака, Флобера, Золя) и доводя их до совершенной степени. Пруст – это квинтэссенция французского романа, который буквально десятилетие спустя отвернут Селин и его эпигоны. Мир, сметенный Первой Мировой со всеми его салонами, великосветской жизнью, аристократами и традиционной моралью, запечатлен Прустом в мельчайших деталях именно как предметная среда внутреннего мира рассказчика. Да, это интроспективная, даже, можно сказать, нарциссически интроспективная проза, Владимир Вейдле считал ее предельным выражением конца искусства, его умирания, когда художник перестает интересоваться внешним миром, предлагая в тексте аналитику своего собственного внутреннего мира.
Читая Пруста, хорошо понимаешь, что модернизм, как этап в искусстве, был неизбежен, он стал квинтэссенцией художественных интенций прошедших веков, при этом он вовсе необязательно нес на себе черты чисто лексического новаторства, обновляя стиль синтаксически, грамматически и морфологически. Сам автор хотел, чтобы его многотомный роман (это именно единый роман, а не серия романов) стал бы для читателя способом погружения не столько в мир рассказчика, сколько в свой собственный внутренний мир и свою собственную память. Лично у меня так и получилось: читая вторую часть первого тома, буквально забыл обо всем на свете, узнал в переживаниях Свана по отношению к Одетте много знакомого и лично мне известного. Восторгаясь прекрасной психологической анатомией мужской ревности и угасания любви, еще раз убедился, сколь Пруст точен в мельчайших нюансах, касающихся самых разных сторон внутреннего мира человека. Для меня стало открытием, что именно Пруст чисто стилистически стал литературным отцом Вирджинии Вулф, а вовсе не Джойс (хотя структура «Улисса» прямо скопирована в «Миссис Дэллоуэй»). Любя по крайней мере два романа Вирджинии Вулф убедился в том, что надо читать ее еще, если хочу продолжения прустовских эстетических экспериментов.
Также любя кино, понял, сколь не повезло нам, что Лукино Висконти не снял экранизацию «В поисках утраченного времени», ибо Пруст был ему буквально конгениален (это утверждал в свое время и Делез в «Кино»): детальная проработанность предметной среды, тема конца рода, семьи, эпохи, беспощадность в изображении работы времени по уничтожению человеческой жизни – все эти проблемы общи и для Висконти, и для Пруста. Оторваться от чтения этой эпопеи практически невозможно, когда втянулся в нее. Удивительно, что после сборника эссе Дэвида Фостера Уоллеса, выбирая следующую книгу, перепробовал и «Поселок» Фолкнера (отторгло нарочитое использования просторечных выражений, которыми наполнены многочисленные диалоги), и «Дорогу» Маккарти (отпугнула мрачность) и даже «Войну конца света» Варгаса Льосы (показалась вторичной после «Ста лет одиночества»), так вот после всего этого взялся на Пруста, ни на что не рассчитывая, и вот уже читаю второй том (первый прочитан за неделю), и чтение идет куда легче, чем в начале. Думаю, что скоро стану настоящим прустоманом, ибо его проза близка всякому человеку, пристально вглядывающемуся в собственное прошлое, чтобы ответить на вопрос, почему жизнь сложилась так, а не иначе. Кто знает, может, даже найду ответы на лично беспокоящее меня.