Вчера, натолкнувшись на предсмертные слова героя повести «Убиты под Москвой» капитана Рюмина, где он называет Сталина мерзавцем, вдруг подумала, что шестидесятники (по крайней мере те, с кем была знакома я) ценили Воробьёва не только за историческую честность, но и за смелость и писательскую отвагу. Хотя, на первый взгляд, особой отваги в том, чтобы так написать о Сталине в период обличения культа личности, нет. Но есть писательское мужество в изображении. В отношении к миру, войне, человеку на войне. Воробьёва в 60-е годы, после выхода первой повести из его трилогии о событиях Великой Отечественной войны, стали называть «русским Хемингуэем».
Повести эти автобиографичны. Сохранились воспоминания Константина Дмитриевича о том, как он из российской глубинки попал в кремлёвские курсанты. В одном из печатных изданий появились его стихи на смерть Куйбышева, заканчивавшееся строчками «Ты не один, в аду с тобою/ И Сталин будет в краткий срок», после которых он был вызван в Москву. Он ехал туда, опасаясь за свою судьбу. Но вмешался «его Величество случай» : каким-то образом о нём забыли. Сестра, жившая в Москве, помогла с работой, потом армия… Он был высоким, выше, чем метр восемьдесят. После службы в армии был направлен в кремлёвские курсанты. Дальнейшая его жизнь описана в трилогии, включающей в себя повести «Крик», «Убиты под Москвой» и «Это мы, Господи!..».
Я не буду подробно анализировать его творчество. Это уже сделали люди умнее меня:
Среди ярких представителей "лейтенантской прозы" Константин Воробьёв занимает особое место. Участник боёв под Москвой осенью 1941 года, вскоре попавший в плен и прошедший опыт Саласпилса и других лагерей, он в 1943-м, в подполье, написал автобиографическую повесть "Это мы, Господи!.." и буквально зарыл в землю. Напечатана она была лишь сорок лет спустя, после смерти автора, случайно обнаруженная в архиве журнала "Новый мир". До этого в 1962 году вышла повесть "Крик" о первых месяцах войны, а в 1963-м личным решением Твардовского были опубликованы "Убиты под Москвой", вызвав, по словам Солженицына,"бешеную атаку советской казённой критики". Военные произведения Воробьёва - это концентрация пронзительной, наотмашь бьющей правды, это свидетельство из первых рук о самых страшных страницах истории ХХ века.
Подробнее на livelib.ru: https://www.livelib.ru/author/11414/top-konstantin-vorobev
Я попробую разобраться, почему шестидесятники слили воедино Хемингуэя и Воробьёва.
Проза Константина Дмитриевича Воробьева — странная, угловатая, порой обескураживающе жестокая (вспомним эпизод, когда Алексей Ястребов рассматривает сапог с оторванной ногой, стоявший на бруствере и о котором Ястребов размышляет (не понимая вначале, что это нога в сапоге, а не просто сапог) : кто его тут поставил?)
О войне он говорит буднично, его взгляд на события войны – взгляд человека, не принимающего мерзости войны, схож с восприятием войны Хемингуэем, у которого обычная жизнь человека и человека на войне – это ни много ни мало два мира. Именно поэтому его и называли пацифистом.
Когда критика ополчилась на Константина Дмитриевича за излишний натурализм, Виктор Петрович Астафьев в статье «Яростно и ярко» выступил в его защиту:
Я могу, как бывший окопник, сказать, что не знаю ничего страшнее и натуралистичнее войны, где люди убивают людей. И коли К. Воробьев, все испытавший на войне, не умеет рядить ее в кому-то нравящиеся романтические одежды, значит, иначе не может. Он пишет, страдая за людей, без расчета кому-то понравиться и угодить. В том его сила!
А в письме к молодому автору старался поддержать его :
Они тебя обвиняют в пацифизме, так вот считай, что они, хотя и по дурости, сказали тебе комплимент… В общем, меня ругали тоже пацифистом, а я взнялся на трибуну и поблагодарил за это, сказав, что ненавижу смерть в любом проявлении, отрицаю войну в любом виде, и пока живу, буду на том стоять, и называйте это каким хотите словом – иностранным – пацифист, или русским – жизнелюб.
Константин Воробьев был сформирован Великой Отечественной войной как человек и как писатель.
В 1940‑е годы молодые безвестные лейтенанты, среди которых были К. Воробьев, В. Некрасов, Ю. Бондарев, В. Быков и др., активно участвуют в сражениях, храбро противостоят врагу. Несколькими годами позже они хотят изложить свою память о войне в повестях и рассказах, но встречают сопротивление: советская литература хотела героизировать войну, а не описывать страдания отдельных людей. Каждая повесть нового направления, названного «лейтенантской» прозой, тяжело шла к читателю, но каждая стала ключевым текстом военной литературы ХХ века, которую можно назвать литературой пацифистского направления.