Предыдущая часть здесь:
Два последующих подаренных ей судьбой дня свободы Алевтина потратила на создание новой картины. Она так соскучилась по особому состоянию полета, которое давало только творчество. Возле мольберта, взяв в руки краски или пастельные мелки, она забывала обо всех житейских делах, тревожных мыслях; перед ней открывалось иное пространство, иное состояние души. На этот раз Алевтина рисовала новогоднюю ночь: сияющую праздничными огнями улицу, разноцветный свет гирлянд в окнах домов, поздний, почти пустой троллейбус, нарядную елку на площади – зритель словно летел над ночным городом. На второй день картина была готова. Алевтина занялась домашними делами: поставила вариться куриный бульон для мужа, запустила стирку; в тишине пустой квартиры мирно бормотал и пел телевизор. Между делами она время от времени возвращалась к картине, ее не покидало ощущение незавершенности, чего-то не хватало… И внезапно пришло озарение! Она взяла в руки кисть, белую краску и стала наносить мелкие брызги поверх готовой картины. Ее город окутала метель, сквозь снежный вихрь проступали дома, огни, троллейбус, машины – все ожило, пришло в движение.
Стиральная машина закончила свою работу, бульон наполовину выкипел, когда Алевтина наконец оторвалась от картины и вернулась в обыденность. Перед сном она вновь вернулась к своему творению: картина определенно удалась, она жила своей, уже не зависящей от художницы жизнью.
Рано утром третьего января Алевтина Андреевна приехала в больницу. Вид у нее был посвежевший, отдохнувший, на щеках снова появился румянец, а взгляд оживился. Предстоящие трудности ее не пугали.
На этот раз в хирургическом отделении было многолюдно. Вновь поступившие пациенты толпились в коридоре, ожидая размещения. Алевтина прошла в палату мужа, разложила принесенные из дома чистые вещи, убрала в холодильник банку с куриным бульоном и продукты для себя, и пошла проведать Эльчина. Новый знакомый, увидев ее, заметно оживился, усадил на стул возле своей кровати, взял за руки. Обычные фразы о погоде, о настроении наполнялись каким-то иным, глубоким смыслом. Алевтина удивлялась, как легко ей общаться с этим человеком, словно с давним другом, которому ничего не надо объяснять и опасаться сказать что-то не то. А можно ничего не говорить, просто быть рядом.
В коридоре послышалось легкое дребезжание, дверь распахнулась, и санитар втолкнул в палату каталку. Следом вошла медсестра, окинула присутствующих равнодушно-деловым взглядом:
– Посторонних прошу покинуть палату. Гараев, собирайтесь.
Алевтина встала и, уходя, шепнула:
– Все будет хорошо, я уверена. Я буду молиться о вас.
Она вернулась в свою палату, набрала в кружку немного воды и вышла в коридор. В отделении существовал свой ритуал проводов пациентов на операцию: кто-то должен плеснуть под колеса каталки воду «на удачу». Алевтина дождалась, пока Эльчина вывезли из палаты, пошла рядом до лифта, слегка пожала руку на прощанье и выплеснула воду из кружки под колесо. Последний раз из-за спины санитара мелькнуло лицо друга, прощальный жест, и двери лифта закрылись.
Алевтина вновь заняла свой наблюдательный пункт возле окна и приготовилась к долгим часам ожидания. Вот в операционной вспыхнули лампы софитов, операция началась. Наизусть она знала только одну молитву – «Отче наш», ее она и повторяла, перемежая бесконечным «Господи помилуй, Господи помилуй…». В хирургическом отделении больницы все становятся верующими, даже убежденные атеисты.
В коридоре вновь послышалось знакомое поскрипывание колес, дверь распахнулась, и санитары завезли в палату каталку.
– Корунас здесь лежит? Перекладывайте, – скомандовала все та же медсестра. Алевтине Андреевне почудилось в ее взгляде осуждение. А может, и не почудилось… Час назад эта медсестра застала ее в соседней палате.
Вид мужа испугал Алевтину, словно это и не он был: оливковый цвет кожи, седая щетина на ввалившихся щеках, безразличный взгляд. Из-под больничной рубахи торчали худые ноги с казавшимися огромными коленками и ступнями. Невольно отметила для себя, как сильно он постарел за последние дни. Пришел врач, осмотрел пациента, проверил пульс и проинструктировал жену:
– Можно начинать кормить, пока только бульоном, маленькими порциями, но часто. С завтрашнего дня добавьте кашки-размазни и пюрешки, послезавтра переходите на обычное питание. Диетическое, разумеется, никаких шашлыков. Сегодня начинайте садиться, потихоньку, ненадолго, а завтра пора вставать, не залеживайтесь.
Вошла медсестра с капельницей, ввела иглу в вену. Врач, понаблюдав за пациентом еще пару минут, ушел. Владимир Феоктистович казался безучастным, как только суета вокруг него улеглась, задремал. Алевтина сидела рядышком и ждала. Одна капельница, вторая…
Время от времени она подходила к окну. Лампа над операционным столом сияла по-прежнему ярко, значит, операция продолжалась. Оглянувшись, она заметила, что Владимир проснулся и смотрит на нее уже более осмысленным взглядом. Алевтина принялась хлопотать вокруг мужа: кормить с ложечки, обтирать влажными салфетками, сбривать щетину, подстригать ногти. Когда в следующий раз она подошла к окну, свет в операционной погас, операция закончилась. Муж снова задремал, а Алевтина вышла в коридор. Ей необходимо было узнать, как прошла операция у Эльчина, но как это сделать? Она ходила мимо ординаторской туда-сюда и не решалась зайти узнать. Кто поймет ее, если она сама себя не понимает? Любит ли она мужа? Конечно, любит. Сердце сжимается от жалости к родному и беспомощному человеку. Но также сжимается оно от тревоги за жизнь ставшего вдруг не чужим мужчины. Что это с ней?
Дверь ординаторской внезапно распахнулась, и врач-хирург практически налетел на Алевтину Андреевну.
– Что вы здесь стоите? Что-нибудь случилось?
– Я? Нет… Ничего не случилось… Я хочу спросить…
– Так спрашивайте же.
– Как прошла операция у больного Гараева?
Если врач и удивился неожиданному вопросу, то вида не подал, спросил только:
– А Гараев вам кто? Родственник?
– Н-нет… просто знакомый. Сосед.
– Мы «просто знакомым» информацию о пациентах не даем.
И хирург прошел мимо, оставив смущенную женщину посреди коридора. Маясь неизвестностью, Алевтина решилась обратиться к постовой медсестре. Ну и пусть ее осуждают, она-то знает, что ничего предосудительного не делает. Может же она проявить человеческое участие?
– Вся информация только у врачей, – не поднимая головы от бумаг, буркнула медсестра.
К вечеру Владимир Феоктистович заметно приободрился. Он начал садиться, свесив ноги с кровати, появился аппетит, гладко выбритые щеки уже не казались такими ввалившимися. Алевтина сменила мужу больничную рубаху на домашнюю пижаму, в ней он выглядел привычнее.
Во время вечернего обхода врач улыбался:
– Да вы, Корунас, я вижу, молодцом! Что значит заботливый уход жены.
В дверях задержался, обернулся и сказал негромко, обращаясь к женщине:
– С вашим соседом все в порядке. Операция прошла планово, сейчас он в реанимации.
Алевтина вспомнила забавное выражение Эльчина: «Груз с сердца упал», вот и у нее «груз с сердца упал».
Через трое суток Эльчина перевели в палату. Возле него дежурила заранее нанятая сиделка. Владимир Феоктистович к этому времени уже тихонько ходил с поддержкой жены, восстановление шло быстро. Вот только муж стал ворчливый не в меру, все ему не так. Как ни старалась жена угодить ему, в ответ получала одно лишь недовольство. Когда Владимир дремал под очередной капельницей, Алевтина успевала заглянуть в соседнюю палату, проведать друга, занести банку с куриным бульоном, сок, домашний компот. Параллельно приходилось отвечать на звонки управляющего фирмой, если вопрос требовал согласования. Поздно вечером, уставшая до предела, она отправлялась домой, ночью готовила диетическое питание, а рано утром спешила к двум своим подопечным.
Вскоре лечащий врач объявил Владимиру Феоктистовичу, что выписывает его домой под надзор участкового врача и родных. Алевтина Андреевна испытывала двоякие чувства: с одной стороны, радовалась возвращению к привычной жизни в любимой квартире, где все родное, ею обустроенное, а с другой стороны, это означало расставание с Эльчином. Отныне их пути расходились. Это было неизбежно и правильно. У каждого из них своя дорога, своя судьба. Слишком поздно что-то в ней менять. Невозможно. Умом она это понимала, но как же тоскливо было на душе!
Перед самым отъездом из больницы Алевтина Андреевна зашла попрощаться. У нее была всего минутка. Эльчин спал. На тумбочке лежала книга, вместо закладки сложенный вчетверо тетрадный листок. Алевтина нашла ручку, раскрыла книгу и написала на листке свой номер телефона. Последняя ниточка… Зачем? Она сама не знала, просто страшно было оборвать ее окончательно.
Прошел год. В новогоднюю ночь в квартире Корунас опять было шумно и суматошно. Из Праги приехали навестить родителей дочь Серафима, зять и маленький внук. Пришел и сын Филипп с очередной подружкой. Суматоха длилась недолго, всего лишь до боя курантов, после чего сын с новой пассией отправились в ночной клуб, а дочь с зятем уехали в свою компанию. Владимир Феоктистович пошел в спальню укладывать внука, да так и уснул с ним рядом. Приходящая домработница Тося помогла Алевтине убрать со стола, перемыла посуду и ушла. Алевтина осталась одна. На улице рвались петарды, за стеной пел телевизор, из подъезда доносился чей-то визгливый смех, хлопали двери, то и дело гудел лифт – праздник был в самом разгаре. Алевтина застелила стол свежей скатертью, зажгла свечи, поставила два хрустальных бокала, налила в оба немного вина. Она сидела в одиночестве за столом, наблюдала за отблесками пламени в гранях хрусталя и вспоминала свою самую лучшую новогоднюю ночь. Вдруг в тишине квартиры ожил телефон. Еще не успев взять его в руки, Алевтина уже знала, чей это звонок. И действительно, в динамике послышался знакомый голос с легким кавказским акцентом:
– Алло… не разбудил?
– Нет. Я как раз сижу и жду твоего звонка.
– Я звоню, чтобы напомнить о нашем уговоре: в новогоднюю ночь вспоминать друг о друге и выпивать бокал вина за наше здоровье. Ты можешь включить видеокамеру?
На экране телефона появилось улыбающееся лицо Эльчина. Алевтина взглянула в зеркало, быстрым жестом поправила прическу и нажала на кнопку.
– А я как раз это и делаю. У меня налито, – она поднесла свой бокал к экрану.
– И у меня фужер с вином в руке.
– Ну что, будем здоровы и счастливы?
– Конечно, будем! – и они чокнулись через экран.
