В последние даже не годы, а десятилетия читатели фантастической литературы периодически громко скорбят об отсутствии их любимой «твёрдой научной фантастики». Под таковой Википедия (не идеальный источник информации, конечно, но остальные ещё хуже) понимает следующее: ««Твёрдая» научная фантастика (англ. hard science fiction, hard SF) — категория или один из поджанров научной фантастики, к которой принято относить произведения, уделяющие внимание прежде всего вопросам науки и техники. Обычно противопоставляется гуманитарной «мягкой» научной фантастике, отводящей эти аспекты на второй план».
К авторам, писавшим эту самую «твёрдую НФ» относят следующих классиков (список взят из той же статьи в Википедии): «Жюль Верн, Герберт Уэллс, Айзек Азимов, Роберт Хайнлайн, Артур Кларк, Станислав Лем, Пол Андерсон, Ларри Нивен, Александр Казанцев, Иван Ефремов, Александр Беляев, Хол Клемент, Майкл Крайтон…» Там ещё несколько современных фамилий, но их книги читали намного меньше людей, так что ограничимся этими авторами. К слову, там среди классических текстов, относящихся именно к «твёрдой» научной фантастике почему-то оказались «Робинзоны космоса» Франсиса Карсака, которые на самом деле являются типичной «попаданческой» литературой.
Итак, пройдёмся по списку. Жюль Верн писал приключенческую литературу. Иногда с примесью фантастики, вот только «научности» (даже по меркам XIX века) в ней было немного. Скорее это технофэнтези в стимпансковском антураже. Классические тексты Жюля Верна, такие как «Двадцать тысяч льё под водой» или «С Земли на Луну», не выдерживают элементарной проверки на техническую возможность. Даже не реализуемость указанными в тексте технологиями, а именно саму возможность. Подводная лодка описанной конструкции (с приводом от гальванических элементов) заведомо не имела бы достаточной мощности для передвижения с описанными скоростями, и погружаться на километры, как в тексте, она тоже не могла. А пассажиров «лунного снаряда» просто расплющило бы в момент выстрела.
Второй классик, Герберт Уэллс, безусловно, писал именно научную фантастику. Но никак не «твёрдую», ибо на научные обоснования описываемых им чудес во всех своих произведениях клал известный предмет. Попробуйте перечитать хотя бы «Машину времени» и попытайтесь найти там сколько-нибудь научное описание этой самой машины. Или хотя бы принципа её работы, кроме самых общих философских рассуждений о природе времени. То же самое относится буквально ко всем научным и техническим чудесам в его текстах — о принципе действия чудесного металла кейворита в «Первых людях на Луне», например, не сказано ничего. Да и не могло быть сказано, поскольку такое вещество, согласно современным научным представлениям, невозможно в принципе.
Но самое главное не в этом. Вспомним определение — «твёрдая» НФ, в отличие от «мягкой»: «уделяет внимание прежде всего вопросам науки и техники». Но у Уэллса всё внимание в текстах уделяется в первую очередь влиянию самых разных чудес (не обязательно даже научных, порой вообще чисто мистических, как в «Самовластии мистера Парэма» или «Неопытном привидении») на психологию отдельных личностей и на общество в целом. Даже вторжение марсиан в «Войне миров» не столько живописует технические чудеса супер-развитой марсианской цивилизации, сколько даёт повод для масштабного полотна, показывающего различных представителей современного для писателя английского общества.
Большинство произведений Уэллса относятся не столько к технической, сколько к социальной фантастике. Так что данный писатель в этом списке тоже лишний. Кто там дальше, Айзек Азимов? Но и у него «твёрдой» научной фантастики очень мало. Его роботы к науке и технике вообще отношения не имеют, это, по всем своим качествам, обычные люди, волею автора помещённые в искусственные тела. Разве что, «Три закона робототехники» им добавили. Точно такие же правила поведения могли бы внушаться обычным младенцам в государственных яслях, как это происходит в антиутопиях, ничего бы от этого принципиально не поменялось.
Вся фантастика Азимова либо социальная (то есть изучает человеческое общество, как в цикле «Основание», в романах «Конец вечности», «Сами боги» и т.д.) либо чисто приключенческая. Только приключаются не варвары, сражающиеся с колдунами и монстрами, а обычные американские школьники (или кадеты), сражающиеся с зловредными инопланетянами. То же самое и у Хайнлайна (и Пола Андерсона тоже), который о технике пишет лишь нужное для минимального обоснования сюжета, основное внимание уделяя обществу и людям в нём.
Социальная фантастика (или социальное фэнтези) доминируют также и в текстах Ивана Ефремова со Станиславом Лемом. Казанцев вообще любую науку… как бы это помягче… вертел на пальце. Она ему была нужна только как повод для приключений его персонажей, не более того. Кто же остался? Остались настоящие, кондовые, твердокаменные большевики… пардон, мэтры «хард СайФай»: Артур Кларк, Ларри Нивен, Александр Беляев, Хол Клемент, Майкл Крайтон. Честно скажу, вот их обвинять в ненаучности у меня рука не поднимется. Их творчество и в самом деле можно с полным основанием считать образцом строго научной фантастики, даже если она подаётся как приключенческое повествование.
Вот только если сравнить творчество этих авторов, чисто количественно, с творчеством всех прочих писателей из исходного списка, да даже хотя бы одно только число изданных книг Крайтона с изданиями Азимова (или например Пола Андерсона), то «твёрдые» окажутся в явном меньшинстве. А уж если взять вообще всю издававшуюся тогда, в «золотой век», фантастику, то книги «твёрдой научной» составят в этом потоке ничтожные доли процента. То есть текстов этого жанра всегда, даже в годы расцвета НФ, было крайне мало. Другое дело, что советские издатели их очень любили, старательно выковыривали из общей массы англоязычной фантастики, отлично переводили и массово издавали. Оттого у советского и даже отчасти постсоветского читателя создалось превратное впечатление о том, что некогда «твёрдой НФ» было хоть залейся, а потом этот источник почему-то загадочным образом иссяк.