До тех пор, покуда не воротился из гончарни отец, я места себе не находил. Леля с Полелей донимали меня своим хныканьем, требуя поиграть с ними, но я даже не злился: все мои думы были лишь о произошедшем.
«Что нынче сделает с нами Лютан?! – отчаянно мыслил я. – Как поплатимся мы за увечье Ладиславы?»
Боги наказали ее: в этом я не сомневался. Но Лютан явно не готов был смириться с волей Высших Сил. Он чаял поквитаться с нашей семьей из-за того, что случилось с его дочерью.
Отец, едва оказавшись на дворе, смекнул, что дело неладно. Забежав в избу, он воскликнул:
- Велимир! Что стряслось?! Вы целы? Где мать?
- К Лютану побежала… - всхлипнул я. – Это он Ярошку зарубил! Отец… беда… Ярошка глаз Ладиславе выклевал…
- Что… ты… молвишь такое?! – в страхе произнес отец, запинаясь.
- Не ведаю, как это случилось… на речке я был… воротился, а тут…
Я сызнова разревелся: горе отчаянно рвалось наружу.
- Оставайтесь дома да двери заприте! – велел отец. – К Лютану пойду!
Шло время, уж солнце село, а мать с отцом все не возвращались. Сестрицы хныкали, не переставая, токмо теперь уже более назойливо.
- Довольно, будет вам! – рассердился я, в то время как сам ожесточенно вытирал слезы. – С голоду, небось, воете? Подите за стол: сейчас сыщу вам чего-нибудь.
Леля с Полелей послушно уселись за стол, а я принес им крынку молока и разделил пополам краюху хлеба. Мой живот тоже настойчиво требовал пищи, но сосущий внутренний страх заглушал голод: что же теперь будет? Когда все решится?
Я присел на лавку и обхватил голову руками.
- Велимир, чего ты? – проговорила с набитым ртом старшая, Леля.
- Он плачет? А, Леля? Ему хлеба не хватило? – пролепетала меньшая.
- Хлеб есть еще! Петушка тебе жалко – да, Велимир?
- Угу… - глухо отозвался я.
Сестрицы дожевали хлеб и тоже взялись всхлипывать.
- Ярошка-а-а… - заголосила вдруг Леля. – Жалко-о-о…
Полеля ничего не сказала, а просто разревелась. Мне стало совсем тошно. К счастью, вскоре воротились отец с матерью – на обоих лица не было. Мать с порога кинулась успокаивать плачущих сестриц, а отец прошел в угол горницы и тяжело опустился на лавку.
- Что, что Лютан?! – воскликнул я, едва сдерживая волнение. – Видали вы Ладиславу? Совсем теперь глаза нет у нее?
Мать молча плакала, обнимая дочек, а отец вздохнул и удрученно проговорил:
- У Веданы мы были. Насилу в себя пришла девка. Знахарка ее и отварами поила, и лицо травами умывала, и заговоры шептала… боль-то унять она сумела, да вот вполовину незрячей теперь останется Ладислава…
- А бабка Ведана не может зрячей ее сызнова сделать?
- Как, Велимир? – покачал головой отец. – Боги сотворили нас уязвимыми, вестимо, для того, чтобы наказывать за грехи наши. Токмо нынче не одной Ладиславе дурно будет: зол Лютан, ох, как зол! Боязно мне, как бы нам мстить он не стал за дочь свою изувеченную!
- Да Ладислава сама виновата! – вскричал я сквозь слезы. – Вестимо, обидела она Ярошку, вот и клюнул он ее! Она же камнями прежде в него кидалась! Не жалко мне ее! Не жалко!
Мать в страхе покосилась на дверь:
- Тише, тише, сын! Что ты?! Ежели и сама она виновата, жестоко ее боги наказали! Как жить-то девке теперь? Она же красавицей себя почитала, а нынче что… увечной стала… да коли бы такова беда с моим дитем приключилась? Ох, жалко мне девку, жалко…
- Так ей и надобно! – я отчаянно сжал кулаки. – Не будет впредь на наш двор соваться!
- Мал ты еще, Велимир! – покачала головой мать. – Мал, а потому жесток, как и все мальцы. Дурной нрав у Ладиславы, не спорю. От рук отбилась дочь Лютана! Однако ж такого наказания ни одной девке не пожелаю…
- Эх-х-х… - сокрушенно вздохнул отец, - был старейшина свиреп, а нынче и вовсе лютовать начнет… как спастись-то от его мести, не ведаю…
- Ничего, - мать отвернулась в сторону, - сдюжим как-нибудь… время надобно… садитесь-ка за стол: вечерять пора.
До самой ночи, покуда не заснули сестрицы и я сам не лег, покоя мне не было. Дурное, тянущееся откуда-то изнутри предчувствие будоражило душу. Я закрыл глаза, пытаясь заснуть, но перед моим мысленным взором тут же возник зарубленный Ярошка.
Прислушиваясь к тихому разговору матери с отцом, я чуял, как во мне растет волнение.
- Боязно мне, Клёна, - говорил отец, - на сердце неладно! Не к добру это все случилось – ох, не к добру… это ж как угораздило девку петуха разозлить, чтобы он на нее эдак накинулся?!
Мать лишь качала головой:
- Ох, Будай… что теперь будет – одним Богам ведомо… завтра схожу к Лютану, проведаю Ладиславу…
- Не ходи к нему! – с жаром воскликнул отец, схватив мать за руку. – Сердцем чую, не надобно нынче с ним лишний раз видаться!
- Так в одной деревне не напрячешься. Старейшина он, куда деваться. И ты знаешь Лютана: коли что ему в голову втемяшится, так ни засовы, ни двери не спасут. Он своего добьется!
Не поспела мать договорить, как раздался сильный стук в дверь избы.
И она, и отец невольно вздрогнули.
- Кого несет на ночь глядя? – пробурчал отец.
- Не он ли? – мать зажала рот рукой.
Нетерпеливый стук, меж тем, повторился.
– Поди отвори избу, Будай! Коли это Лютан, не затаишься. Деток, неровен час, разбудит!
Отец вышел в сени, загремел засовом. Послышалась возня, топот и в горницу размашистым шагом вошел Лютан. Мать охнула, а я мигом сомкнул веки, дабы притвориться спящим. Однако любопытство взяло верх: вскоре я стал наблюдать за происходящим из-под опущенных ресниц.
Старейшина, не молвив ни слова, прошел за стол, уселся на лавку и прохрипел:
- Есть чем горло смочить?
- Травяной настой свежий, - засуетилась мать, - али молока желаешь испить?
- Сядь! – рявкнул Лютан и уже тише проговорил: - Хмельное в доме водится?
Мать бросила быстрый взгляд на отца, и тот поспешно сказал:
- Мед хмельной остался. Тот, что еще на Лельник пили…
- На Лельник… - жутко усмехнулся старейшина. – Ну, неси, коли остался!
Отец шмыгнул в сени и вскоре воротился с крынкой, которую поставил на стол. Мать подсуетилась и принесла пару кружек.
- И ты испей, Клёна! – приказал Лютан, и произнес это так, что оспорить его желание никто бы не посмел.
- Что-то еще стряслось? – осмелился вопросить отец, усаживаясь напротив незваного гостя.
Тот сызнова усмехнулся, да так, что у меня дрожь пробежала по спине. Мне захотелось накрыться с головой, дабы вовсе не видать злобного лица Лютана, но я боялся пошевелиться.
- Лельник ты припомнил… - медленно проговорил старейшина и устремил на отца пронзительный взгляд. – А вот для моей Лады, меж тем, это был последний радостный праздник…
- Отчего ж… - начала было мать.
- Молчи, Клёна! – хлопнул рукой по столу Лютан, поддавшись всплеску бушующей в нем ярости.
- Дети наши спят, - тихо проговорил отец.
- Ничего им не сделается! – огрызнулся старейшина, но понизил тон. – А вот моей дочери уже ничем не поможешь! Ведаешь ли ты, Будай, каково нынче Ладе?! Не ведаешь… потому молчи! Молчите оба, ибо нынче стану говорить я. Пришел я к вам не заради пустой болтовни, как вы помыслили. Отомстить желаю.
Мать в ужасе переглянулась с отцом, а мое сердце так и замерло в груди. Лютан продолжил:
- Месть – она ведь не всегда крови человеческой требует. Месть бывает и пострашней, чем муки телесные. Нынче я вам обоим отплатить за увечье Лады желаю!
- Что ты молвишь… - залепетала мать, - что задумал ты, Лютан?
Отец отчаянно воскликнул:
- Не тронь, не тронь мою семью, Лютан, заклинаю! Да услышат меня боги: любое наказание приму, токмо Клёну с детьми моими пощади!
- С твоими детьми? – желчно рассмеялся старейшина. – Ох, потешил ты меня… с твоими детьми! Ха-ха… За чужой приплод готов себя в жертву принести? Да-а-а…
Он наполнил свою кружку медом и осушил ее до дна под растерянным взглядом отца и испуганным – матери. Допив последний глоток, Лютан смачно рыгнул и плеснул себе еще хмельного.
- Что… ты… мелешь… - бледнея, прошептал отец, - каков чужой приплод?! Разум твой не помутился ли, Лютан?
- Будай! – попыталась успокоить отца мать.
Старейшина, ничуть не смущаясь, оторвал кусок хлеба от лежащей на столе краюхи и принялся издевательски жевать. Он не сводил глаз с моей матери, отчего та залилась румянцем и опустила глаза.
- Жаждешь ты, дабы разум мой помутился – ан нет, Будай! – хохотнул Лютан. – Так скоро ты от меня не избавишься! А теперь внимай мне, ибо то, что я скажу, ты будешь помнить до конца дней своих!
- О… о чем толкуешь? – побледнел отец еще больше.
Взгляд его изумленно задержался на моей матери, заалевшейся еще сильнее.
- Ходить вокруг да около не стану! – желчно произнес Лютан. – Да будет тебе известно, Будай, что Велимир – не сын тебе! Выродок он, плод чужого семени! Случайно, мыслишь, он до сих пор не получил своего оберега?! Нет, не случайно Ведана не смогла узреть его судьбы! Чужак он в нашей деревне! Неведомо от кого понесла тогда Клёна, ибо я своими глазами увидал однажды это в лесу!
- Что… увидал? – осипшим голосом произнес отец.
- То самое, что трудно спутать с чем-то иным! Проследил я как-то ночью за Клёной – еще до свадьбы вашей то было! В лес она бегала в полнолуние, да на поляне, что за большими камнями, непотребством всяким с чужаком занималась!
- По… пошто напраслину на жену мою возводишь? – дрожащим голосом проговорил отец, бледнея все больше. – Клёна! Клёна, молви ему!
Но мать молчала, опустив голову, и на колени ее неслышно капали слезы. А Лютан, меж тем, продолжал, с удовольствием глядя на нее:
- Напраслина это али нет, сама жена тебе скажет! Да токмо отпереться ей трудно будет: Ведана мне тогда поклялась, что тяжелая Клёна замуж за тебя пошла!
- Да… как… - бормотал отец.
- Да вот так, Будай! Видал я тогда ночью, каковым страстям твоя ненаглядная с чужаком предавалась! Луна-то ярко светила, да они в сладости своих утех не приметили меня! Так-то…
Издевательски усмехнувшись, Лютан наполнил кружку медом. Мать плакала, не в силах вымолвить ни слова.
- Это так и было, Клёна? – тихо вопросил отец. – Истинно ли то, о чем Лютан сказывает? Велимир не сын мне? Ты понесла тогда от… чужака?
О, с каким отвращением произнес отец это слово! Тихо, потрясенно, но сколько боли прорывалось в его голосе! Я задрожал на своей лежанке: казалось, мир для меня порушился в то мгновение. Затаившись в уголке, я ничем не обнаружил себя, но горячие слезы ручьем хлынули из-под моих прикрытых век. Отец мне не отец?! Но как… как такое возможно? Ведь я почитал его родным… я искал и находил в себе его черты – столь знакомые, столь близкие сердцу! И вдруг я – не сын ему… я – сын чужака… неведомого человека…
Тогда я еще не мог до конца осознать всего услышанного. Мое сердце мальца билось в отчаянии, не в силах вместить это нежданно-большое горе. Я беззвучно глотал соленые слезы, захлебываясь от душевной боли. Одна мысль металась тогда в моей голове, будто в агонии: я – не сын своему отцу! В нас нет ни капли общей крови…
Меж тем, мать собралась с силами и произнесла:
- Прав Лютан… то, что молвил он, истинно…
Отец застыл на месте, и лишь губы его едва слышно шевелились:
- Ты… ты обманула меня… ты обманывала меня все эти годы…
- Я солгала тебе лишь однажды, Будай: когда пошла за тебя, будучи уже тяжелой… но более ни в чем и никогда не обманывала я тебя!
- Ой ли! – мерзко ухмыльнулся Лютан.
Мать бросила на него взгляд, полный ненависти:
- А тебе что, что от меня надобно? Легче, небось, стало, когда тайну мою Будаю выдал? Тогда сказывай и остальное – что ж молчишь?! Ну, сказывай! Али сама я скажу.
- Да будет ли теперь вера-то твоим словам, Клёна? – подначил ее старейшина. – Желаешь доложить мужу и о нас с тобой? Ну, добро. Вот тебе, Будай, еще одна приятная весть: неверна тебе жена и нынче! Мыслишь, то раз всего было? Не-е-ет, не единожды она моей уж стала. Молвишь, сам я ее к этому склонял? Ан нет, опять же! Душа у твоей Клёны такова: мало ей, завсегда мало одного мужика было! За тебя замуж собиралась, и с другим ночами миловаться бегала! Стала тебе женою, так и меня околдовать умудрилась! Не скрою: хороша баба тебе досталась! Да токмо дурная кровь в ней играет! Бабка ее прежде ненасытна до мужиков была, и Клёна твоя в нее пошла! Сама на шею всем вешается! Ох, бесстыдная душа… ох, ведьма…
- Врешь!! – вскричала мать, и в это же мгновение отец кинулся на Лютана.
Я в ужасе наблюдал, как старейшина проявил небывалое проворство и вскочил с места. Он перехватил руки отца и схватил его мощной ручищей за горло. Отец побагровел, задыхаясь и безуспешно стараясь ослабить хватку.
- Нет! – мать кинулась к нему. – Оставь! Оставь Будая!
Сестрицы беспокойно заворочались во сне, а я, забыв про предосторожность, оторвал голову от лежанки. Но никто не приметил этого: крики, возня и борьба возле стола продолжались. Наконец, Лютан выпустил горло моего отца, оттолкнув его от себя. Мать бросилась к нему со слезами:
- Будай! Будай! Горемычный мой! Я одна, я во всем виновата! Но не слушай Лютана! Не слушай! Ты один мне надобен, ты один люб! Все не так, как он сказывал!
- Не… так? – хрипел отец. – А… как?!
- Я… после расскажу…
- Любопытно послушать… - ухмыльнулся старейшина.
Казалось, недавняя борьба лишь взбодрила его: он не чуял ни страха, ни усталости, ни отчаяния. Он наслаждался происходящим и не опасался даже гнева моего отца.
- Чего ты хочешь?! – сквозь зубы проговорила мать, глядя на Лютана. – Чего ради затеял это все?
- Я же сказывал: отомстить вам порешил. Мыслил я, что буду носить в себе тайну Клёны долгонько, да вот, случай пришел… теперь, Будай, у тебя два пути имеются. Даже три, коли верно я смекаю.
- Какие… еще… пути… - пробормотал отец, отдышавшись.
Мать в ужасе воззрилась на Лютана.
- А вот какие. Ты, как обманутый муж, можешь со мной поквитаться, само собой. Да токмо сам ведаешь, кто выйдет живым из этого боя!
Отец молчал, стиснув зубы, пронзая своего врага ненавидящим взглядом. А старейшина неспешно продолжал:
- Коли вздумаешь пойти на верную смерть, сразившись со мной, я тебя не обрадую: твоя жертва будет напрасной. Никому ты не отомстишь своей погибелью, никому, токмо малых без отца оставишь! Но главное, ты сделаешь Клёну свободной, и, как ты мыслишь, чем все обернется? Я возьму ее в жены! Разве ж могу я остаться равнодушным к беде такой пригожей молодухи?
Он тихо рассмеялся, и смех его пробирал до самых костей.
- Не бывать этому! – произнес отец.
- Вот как? – поднял брови Лютан. – Стало быть, за жену биться у тебя кишка тонка!
- Я не позволю, чтобы ты делал Клёну своей женой! Не позволю, чтобы детей себе забрал!
- Мыслишь, в доме старейшины о них худо позаботятся? – издевательски ухмыльнулся Лютан. – Да, ты, само собой, муж завидный! Горшечник из тебя знатный: аж товар раньше сроку портится! Защитить семью тебе не по зубам. В твоем же доме жена другому на шею вешается, а ты все терпишь! Ай да глава семьи!
- Довольно! – отец сызнова бросился на Лютана, но тот умело скрутил ему руку за спиной – да так, что отец невольно взвыл.
- Прекрати! Прекрати, Лютан! – моя мать кинулась разнимать их.
- Молчи, Клёна! Молчи! – рычал старейшина. – Нынче мужчины сами разберутся! Не тебе решать, как мы поступим: муж твой выбор за тебя сделает!
Усадив отца обратно, он произнес:
- Коли такой путь тебе, Будай, не угоден, есть иные. Ты сам можешь отомстить Клёне за ее распутство! На всеобщий сход соберем народ и припомним, как заведено поступать по обычаю, ежели жена неверной оказалась. К богам воззовем, обратимся за их советом. Боги справедливы: не благоволят они к женщинам, утерявшим себя. Завсегда таковых гнали из деревни, в леса! Бывали у нас дела подобные, еще я молодой ходил. Запамятовал ты, Будай?
- Помнится, прогнали из деревни одну молодуху с дитем на руках…
- Верно, верно! – оживился Лютан. – Да бабе одной в лесу с дитем нагулянным – не жизнь! Звери дикие растерзают, и вся недолга! Так и вышло с той… Добрава ее кликали, кажись… так вот, то же и с твоей женой станется, ежели обычаи мы вздумаем соблюсти…
Моя мать бросила на отца взгляд, полный ужаса. Отец прятал от нее глаза.
- И третий путь… - протянул Лютан, забрасывая в рот корочку хлеба. – Грехи твоей Клёны останутся промеж нами, и боги не нашлют на нее прилюдно своего проклятья. Останется при тебе Клёна. Однако… взамен ты мне слово дашь...
- Какое же? – вопросил отец.
- Хм-м-м… – желчно усмехнулся Лютан. – Дашь мне слово, Будай, слово мужчины, что однажды исполнишь любое мое желание, каково бы оно ни было. Коли понадобится мне в большом деле твоя помощь – не откажешь. Ежели потребуется товара в два раза больше, чем обычно – сделаешь. Да мало ли что… Вот такова моя цена за молчание. Ты наш народ знаешь: старики люто обычаи блюдут, исступленно в силу богов наших веруют. А боги не дремлют… все видят, все! Вовек Клёне не видать от них прощения…
Моя мать вздрогнула и закрыла лицо руками. Лютан добавил:
- Воле богов мы подчиняемся, но и народ наш жесток. Коли проведают про Клёну – житья вам не будет! Баб злоязыких у нас довольно… со свету сживут, косточки перемоют, обглодают да не подавятся!
На какое-то время в горнице воцарилась полная тишина. Лютан осушал до дна крынку с хмельным медом, а мать с отцом сидели молча. Я же, притаившись на своей лежанке, позабыл, как дышать: соленые слезы на щеках высохли, и горе камушком застыло где-то в груди. Каждый толчок сердца о ребра болезненно отзывался во всем моем теле.
- Ну вот что, Будай! – произнес Лютан, подымаясь. – Даю тебе три дня сроку на раздумья. Сам выбирай, как поступишь: накажешь жену непутевую али схоронишь тайну и чужого сына растить станешь. На третью ночь приду за ответом. Коли обманешь – пеняй на себя: соберу наших стариков и станем совет держать, как с Клёной быть. Все уразумел?
Отец кивнул, а мать лишь затряслась от беззвучных рыданий. Довольный беседой, Лютан поднялся и вышел прочь из избы.