- Франция сегодня не танцует? - раздался позади них вкрадчивый голос Меттерниха.
- Вот лиса, так лиса! - не разжимая губ, процедил Гутман, оборачиваясь и готовясь сказать уже ответную любезность, но Оливия опередила его:
- Австрия оставила бильярдный стол только ради того, чтобы сказать это?
- Графиня, я сегодня - частное лицо, - Меттерних склонился над рукой Оливии. - Ваша же красота принадлежит Империи вне зависимости от вашего статуса!
- Ах, вот как! - не выдержал Гутман. - Не соблаговолит ли Ваше Превосходительство сообщить нам в таком случае свое сугубо частное мнение: кому именно принадлежит, по-вашему, красота Мадам Каролины и мадам Лауры Жюно?
Лисий взгляд le beau Clement'а мгновенно превратился в пронзительно холодный, волчий.
- Я вижу, друг мой, что недавнее небольшое происшествие в конном манеже оказало на вас едва ли не бОльшее воздействие, чем на саму графиню! - Меттерних снова изящно поклонился Оливии.
- Могло ли быть иначе, друг мой, могло ли вообще быть иначе? - в тон послу ответил Гутман, возвращая поклон. - Я, впрочем, всегда готов подискутировать с вами на эту тему в любой момент по вашему усмотрению, когда вы вновь почувствуете себя частным лицом настолько, что нашу дискуссию, кроме нас, смогут услышать лишь двое свидетелей. Заодно же вы вполне сумеете убедиться, насколько сильно повлиялo на мои способности и возможности недоразумение с лошадью графини Оливии.
- И каким вы полагаете будет мнение императора, когда он узнает о таком частном обмене мнениями в присутствии секунда..., э-э-э-.., свидетелей?
- Не знаю, - честно признался Гутман, - но полагаю, это будет зависеть от того, насколько он сам в этот момент будет чувствовать себя Императором и насколько - частным лицом и братом Мадам Каролины.
- А при каких условиях вы считаете последнюю возможность реальной? - Меттерних отбросил ёрничанье и стал абсолютно серьезен.
- Это вопрос частного человека или высокопоставленного чиновника? - переспросил Гутман и пожал плечами. - Вообще-то, Франция всегда останется Францией, Австрия — Австрия, но ведь и Корсика - Корсикой!
- Как и Талейран - Талейраном, а не епископом, министром или герцогом, - тихо добавила Оливия, указывая веером на появившегося в дверях карточного салона высокого сановника с не слишком опрятными, прямыми пепельными космами, но в роскошном мундире.
- Вы как всегда правы, графиня! - как-то машинально, дежурным, бесцветным голосом сказал Меттерних, высматривая быстро обрастающего мелкими дворцовыми насекомыми Талейрана.
"Князь Беневентский сорвал банк, сорвал банк, сорвал банк!" - немедленно разнеслось по залу, перекрывая умирающeе в дальних его углах зала эхо кадрили.
- Вот уж где поневоле, а начнешь исследовать различные варианты рифмы "грязь - князь", - неприязненно заметил посол.
- Какие же тут могут быть варианты? - машинально откликнулся Гутман, не отрываясь взглядом от суеты вокруг Талейрана.
- Я имел в виду различные временные аспекты этой формулы, - пояснил Меттерних. - Так сказать, плавное перетекание одного понятия в другое и обратно - причем многократное.
- Тогда, справедливости ради, надо начать с того, что князем он все-таки стал уже в момент своего рождения, - заметила Оливия.
- Совершенно справедливо, мадам, но Перигор тогда - это вовсе не Беневенто какое-то сейчас, и не мною было подчеркнуто, что Франция - это Франция, а Корсика - Корсика!
- Это мнение частного лица или Австрии? - быстро переспросил Гутман.
- Подданого Австрии, друг мой, причем, заметьте, - верноподданого! Впрочем, я не писатель и не филолог, потому и говорил не столько о рифмах, сколько об их временных аспектах. Тут у меня существенно более верные сведения, и я уверен, например, что вы, друг мой, без особых проблем могли бы повторять сегодняшний подвиг князя в карточном салоне хоть каждый день!
- Я не играю в карты, - сухо сказал Гутман.
- О да, вы предпочитаете шахматы - это хорошо известно, но, полагаю, лишь косвенно подтверждает мое предположение. Впрочем, я высказывал его исключительно в сослагательном наклонении, характеризуя им ваши способности, которыми я восхищаюсь.
Показалось Гутману или нет, что Талейран, будто услышав эти слова, метнул на него из-под густых бровей вопрошающий взгляд. Или он предназначался послу?
- Вы уже в который раз упоминаете мои так называемые способности, вначале в связи с происшествием в манеже...
- Прошу прощения, - быстро перебил Меттерних, - но это как раз вы связали их с возможными его последствиями для наших с вами личных отношений, причем сделали это во вполне определенном контексте. Со своей стороны, я могу выразить полнейшую готовность обстоятельно поговорить с вами на данную тему вообще без свидетелей.
- Ради Бога, граф! - улыбнулся Гутман. - Вы же прекрасно понимаете, что именно в таком случае наша встреча мгновенно и неотвратимо обрастет многими десятками свидетелей самого непрошенного толка!
- Друг мой, - серьезно и почти дружелюбно возразил посол, - какое дело может быть людям нашего с вами круга до досужей болтовни светской черни! - Он еле заметно повел головой в сторону людских завихрений вокруг Талейрана. - Чем они, скажите на милость, так уж сильно отличаются от наших лакеев в людской, коли, вне всякого сомнения, способны насочинять тысячи вздорных небылиц o нашей встрече, даже если она, к моему вящему сожалению, вообще не состоится!
- А ведомство господина министра полиции?
- Господин Фуше, - с нажимом произнес Меттерних и повторил еще раз, - господин Фуше вовсе не так всесилен, как это иногда кажется! Да и что, скажите на милость, можно в принципе возразить против встречи, состоявшейся, например, по случаю передаче в дар графине в ее манеже пары великолепных, белоснежных липпицанеров от преданного поклонника?
- Если принять за абсолютную основу слово "например", то ровным счетом ничего, - спокойно и твердо сказала Оливия.
- О, разумеется, разумеется! - быстро согласился Меттерних. - Желания графини даже в подобных пустяках имеют силу и непреложность закона и не обсуждаются! Я лишь хотел отметить, что для приватной беседы, темы которой для господина Фуше были бы, наверняка, скучны и сухи до зевоты, можно выбрать иной антураж, нежели, допустим, "водевильно-случайная" встреча на охоте или, скажем во время ночного фейерверка под ивами над Орлом у пруда, где все будут следить за всеми!
- Скучны? - хмыкнул Гутман. - Надо же, я вот всегда полагал, что спектр интересов господина министра полиции необыкновенно разнообразен и найти тему, ему по-настоящему безразличную, крайне сложно! Тут уж должно быть нечто из ряда вон... Боже мой, экселенц, - он притворно всплеснул руками, - да неужто вы хотите тайно взять у меня несколько уроков шахмат, дабы потом громить всех своих противников одного за другим? Так уверяю вас - в Париже есть игроки и посильнее
- Уничижение паче гордости? - улыбнулся в свою очередь Меттерних, хотя глаза его оставались абсолютно серьезными. - Воля ваша, никогда не разделял мудрости, предположительно заключенного в этой поговорке, но ведь вы и представить себе не можете, насколько близко вы сейчас обрисовали тему нашей возможной дискуссии. Да, мне, действительно хотелось бы поговорить с вами о некоем варианте шахмат, в котором вы, насколько я знаю и понимаю, преуспели куда больше всех известных мне игроков. Я бы даже сказал, очень хотелось, - настолько даже, что это полностью гарантирует мою абсолютную закрытость в данном вопросе для других возможных учителей и вообще всех, кто пожелал бы проконтролировать ход учебного процесса с любой стороны и с какими бы то ни было намерениями. Излишне добавлять к тому же, что в вашей скромности на этот счет я сомневаюсь еще меньше, чем в своей собственной - так при чем же тут господин Фуше? Вместо этого подчеркну только, что ученик, вне зависимости от конечного результата, в любом случае окажется настолько понятливым, что учитель никогда не пожалеет о затраченных усилиях и потерянном времени. Да, сударь, я вас слушаю! - последние слова Меттерних адресовал к переминающемуся с ноги на ногу в десяти шагах от них дворцовому флигель-адьютанту, у которого при этих словах мгновенно появился в руках небольшой запечатанный пакет.
- А-а-а, да! - кивнул посол. - Понятно. Прошу прощения, графиня!
Он отошел, принял у офицера пакет, тут же сломав печать и развернув, пролетел его содержание, снова кивнул несколько раз, как видно что-то на лету соображая, шепнул в ответ несколько слов и вернулся, засунув на ходу пакет за обшлаг сюртука.
- Вот вам, друзья мои, пример, как сильные мира сего - я имею в виду, разумеется, по-настоящему сильные, - могут в один момент у людей, лишь наполовину сильных, изменить их статус из частного на официальный!
- Уничижение паче гордости? - не удержался Гутман.
- Я всегда хотел иметь вас в числе своих близких друзей! - как-то невпопад, но с искренней и теплой ноткой ответил посол. - Абсолютно уверен, что госпожа графиня и вы, мой друг, без труда сумеете разобраться в нюансах моих перевоплощений и высказываниях, от этих перевоплощений зависящих. Надеюсь еще увидеть вас сегодня - хотя бы во время фейерверка. Я действительно буду наслаждаться им, причем как раз у ваших ив у ваших ив - это мое любимое место в парке! Ну а потом, что бы ни произошло, моя карета в вашем полном распоряжении. Имею честь, графиня! Передаю вас на попечение господина князя Беневенто! - преувеличенно громко добавил он и мгновенно исчез в боковом проходе за сдвоенными колоннами, без боя и приветствий уступив свое место неспешно ковыляющему к Гутману и Оливии Талейрану.
- Я вас никуда не пущу! - шепотом заявила Оливия самым непререкаемым из своих тонов, воспользовавшись тем, что тот же флигель-адьютант перехватил Талейрана в нескольких шагах от них и о чем-то сообщил в нескольких словах, довольно невежливо указывая при этом рукой то на Гутмана с Оливией, то в сторону предполагаемого отступления Меттерниха.
- Но дорогая, речь ведь о сегодня и не идет!
- Никуда и никогда, слышите вы? Разве лишь мы будем вдвоем!
- Вы вместе со мной собираетесь учить посла Австрии шахматам? - улыбнулся Гутман.
- Я всегда буду с вами - вы прекрасно знаете это. А шахматы, какими бы они ни были, лишь незначительный эпизод - особенно по сравнению со словом "всегда"! Впрочем, мы еще успеем поговорить об этом под ивами - без свидетелей и Меттерниха!
- Но, дорогая!
- Вы, кажется, забыли слова господина посла: "Желания графини даже в подобных пустяках имеют силу и непреложность закона и не обсуждаются!" Вот так: не обсуждаются; тем более, если князь Талейран уже oколо нас!
В последние пару недель Гутман несколько раз мимолетно встречался с Талейраном на утренних дворцовых разводах и вечерних приемах. но не говорил с ним - да, собственно, вовсе и не хотел этого делать. Впрочем, и без того было ясно, что министр переживал не лучшие времена: он осунулся, выглядел усталым, вялым, почти подавленным и, казалось, даже хромал больше обычного. В зависимости от личных отношений с князем, вокруг сокрушались или злословили об охлаждении к нему императора и сложных, изматывающих переговорах с Австрией и Россией, но Гутмана все это особо не занимало и не волновало: во-первых, подобного рода слухов всегда имелось в избытке, а во-вторых, он в принципе не был охотником до чужих тайн - в чем бы именно те ни заключались. Однако сейчас перед ним стоял совсем другой человек. То ли короткий разговор с офицером-порученцем возродил у Талейрана веру в его личное светлое будущее, то ли обеспечение его финансового фундамента в виде, надо полагать, гигантского карточного выигрыша, но теперь князь живо напоминал того Талейрана, который после назначения его шесть лет назад министром иностранных дел был настолько упоен этим, что впервые на памяти Гутмана полностью забылся и все повторял, как безумный: "На этом можно доставить себе состояние! Нет, на этом просто нужно доставить себе состояние!"
Когда он, наконец, подошел к Оливии и Гутману, в глазах его явно светились обычные ирония и насмешка, движения стали легки и элегантны, и даже тяжеленная палка для ходьбы выглядела щегольской тросточкой.
- Ах этот le beau Clement'! - улыбнулся Талейран, поцеловав Оливии руку в промежутке между двумя изящными и довольно-таки рискованными комплиментами и с явным удовольствием выслушав в свою очередь поздравление с огромным выигрышем. - Бегает, строит из себя "ах-какого-важного-барина!", пыхтит, как паровая машина месье Дени Папена. Бьюсь об заклад, наверняка предлагал вам сейчас свое покровительство!
- Вам больше не следует сегодня играть, князь! - весело ответила Оливия. - Как раз наоборот: господин чрезвычайный и полномочный посол Его Императорского Величества Франца I, граф Меттерних, просил покровительства господина Гутмана, причем очень настойчиво и почти униженно!
Взгляд Талейрана немедленно потух и стал принужденным.
- Ах, вот даже как! - процедил он, капризно скривив губы. - Просил о покровительстве... Знаете, если бы я не был уверен в абсолютной серьезности графини, я готов был бы присягнуть, что мы тут имеем дело с небольшой мистификацией!
" Очень сильно и убедительно! - подумал Гутман. - Князь Талейран изволит говорить о присяге - эка невидаль для него-то! Как жаль, однако, что рядом нет Мольера - тот бы непременно переписал "Тартюфа" при этих словах!" Он хотел было отшутиться, но голос министра показался ему каким-то странным: в нем явно слышалось некое не понятное Гутману раздражние, смешанное с разочарованием.
- Прошу прощения, Ваша светлость, - осторожно и предельно вежливо сказал он, - я хотя и не совсем понимаю, кого именно вы в данном случае благоволите понимать под словом "мы", но о мистификации здесь не может быть и речи, и графиня, на мой взгляд, абсолютно верно охарактеризовала некоторые аспекты нашей с господином Меттернихом беседы.
Однако, и эта тщательно подобранная и аккуратная формула явно пришлась не по вкусу Талейрану, который настолько глубоко ушел в какие-то внутренние рассуждения, что даже самым невежливым образом пропустил мимо ушей вопрос Оливии о том, кто же был партнером князя по карточному столу, а когда она, удивленная такой невнимательностью к себе, повторила его, совершенно невпопад быстро спросил сам:
- И что же, удовлетворили вы такое странное ходатайство господина посла?
Талейраном явно и безраздельно владели сейчас какие-то страхи или тягостные, тяжелые предчувствия и предположения - вполне возможно те самые, что зримо отравляли ему жизнь в последнее время и казались уже преодоленными, но теперь вот опять с прежней силой возвращались ни c того, ни с сего...
" Хотя нет, - перебил себя Гутман, - как же это ни с того, ни с сего, если господина министра, безусловно, совершенно подкосило замечание Оливии о смысле их беседы с Меттернихом, шутливое по форме, но по сути-то вполне верное, как он и сам тут же подтвердил, развеяв робкую надежду Талейрана о мистификации. От флигель-адьютанта он отошел во вполне радужном состоянии духа, а больше ничего мы друг другу и сказать-то не успели. Нет, нет, именно это и погрузило министра в состояние, близкое к шоку, тут других вариантов нет. Будь это иначе, он просто ответил бы парадоксом на парадокс, сочинив экспромтом какой-нибудь bon mot, как пристало бывшему епископу, и князю, и нынешнему князю, и царедворцу, да еще и дамскому угоднику впридачу - вон как в самом начале хвост распустил при комплиментах! Вот-вот, сначала - хвост, а потом - язык, совершенно забыв, как сам говорил, что язык, мол, дан человеку, дабы скрывать свои мысли! Да, черт возьми, что же могло так поразить его в шутке Оливии, пусть и с определенным содержанием правды! Постов государственных я не занимаю, никакими секретами не владею и не интересуюсь, так какое кому дело, кто из нас с Меттернихом кому покровительствовать будет, каким бы фантастическим один из этих вариантов ни казался!"
- Граф Меттерних удалился, кажется, во вполне радужном состоянии духа - значит ли это, что ему были подарены определенные надежды? - мрачно продолжал между тем Талейран.
Его настроение, еще какие-нибудь десять минут назад, казалось, совершенно безоблачное и безмятежное, на глазах портилось так стремительно, что Гутману стало едва ли не жаль его. Однако же соглашаться на превращение даже самым высокопоставленным чиновником беседы на балу в некое подобие допроса он тоже не хотел и потому довольно холодно заметил:
- Я полагаю, Ваша светлость уделяет слишком большое внимание абсолютно незначительному эпизоду в вечерней болтовне двух сугубо частных лиц.
Последние слова фразы прозвучали, пожалуй, чуть резковато, и заметившая это Оливия, прикрыв ладонь Гутмана веером, миролюбиво сказала:
- Уверяю вас, князь, - да вы знаете это не хуже меня, - господин Гутман - воплощение добросердечия и лояльности, и в случае необходимости приоритетом в распространении его покровительства будут в любом случае французский двор и его первые лица. Так что вам решительно не о чем беспокоиться!
Гутман всерьез испугался, не усилит ли очередная шутка Оливии, прозвучавшая как рефрен первой, душевного упадка Талейрана, что грозило бы новым витком его меланхолии, однако тот, очевидно, уже больше не хотел ни питать, ни подстегивать ее, зацепившись, возможно, за какой-то промежуточный положительный итог в своих мрачных размышлениях и расчетах. А, может быть, он рассудил, что не стоит перегибать палку из-за очевидного пустяка, ведь она вполне может ударить и по нему тоже, сделав объектом иронии и сарказма в салонах Гортензии или Жозефины, где Оливия всегда была самой желанной гостьей. Так или иначе, но министр вдруг успокоился, изобразил на лице вполне правдоподобно выглядящую улыбку, объявил о совершеннейшем удовольствии, которое ему доставил разговор с госпожой графиней и Гутманом, и выразил абсолютную уверенность, что то же чувство, безусловно, разделит император, для короткого доклада к которому он приглашен еще до начала фейерверка. Сам же фейерверк министр собирался смотреть под ивами - он поклонился в сторону Гутмана - и был бы несказанно рад видеть затем их обоих гостями в своей карете, где бы он мог обстоятельно рассказать им о своей встрече с императором и неизменно благожелательном того отношении к госпоже графине и Гутману.
- Как в сказке, - сказал Гутман в спину удаляющемуся Талейрану, и вновь загремевшая музыка позволила ему даже не понижать голос. - Нет, право, как в сказке, вот только описания волшебников и их палочек дано в первой части, а мы начали читать сразу со второй.
- А потому надо быть особенно благоразумным и предусмотрительным, . подхватила Оливия, - а то все эти кареты, неровен час, ровно в полночь в тыквы превратятся, лошади - в крыс, а лакеи на запятках - в мышей, а то и еще в кого похуже.
- И вообще от добра добра не ищут, - согласился Гутман. - Воспользуемся добротой императрицы и ее экипажем, как и собирались.
- Вот именно, - кивнула Оливия, - и не придется выбирать кого же из господ дипломатов одаривать своим покровительством, раз уж они все так до него охочи!
- Все? Вы в самом деле так думаете? - живо обернулся к ней Гутман.
- Боже мой, да разумеется! Князь потому и места себе не находил, когда понял, что он в очереди к вам не первый, а как минимум второй!
- Быстро же он успокоился после вашей шутки о моих политических приоритетах! - хмыкнул Гутман.
- Ну, так вам ведь на самом деле Париж куда милее Вены, а Франция - Австрии, и ваше нефранцузское происхождение никакого отношения к этому не имеет. Подумаешь, пустяки какие, если даже сам ... э-э-э, он ведь, некоторым образом, не совсем... э-э-э, - она замялась и, со значением посмотрев на Гутмана, улыбнулась и кивнула. - В общем, ваша полная лояльность Талейрану прекрасно известна, просто он поначалу немного опешил от неожиданности, когда решил, что, может быть, вообще опоздал к вам "на прием". А потом, уже после моего замечания, вздохнул поглубже, выдохнул и понял что не все так плохо и на вас можно и должно рассчитывать и в будущем. Да он и сам так сказал - по-моему, вполне искренне.
- Искренний Талейран! - засмеялся Гутман. - Вот уже диво дивное!
- А почему бы и нет! Искренность разная бывает. Своя-то рубашка ему, понятное дело, всегда ближе к телу, но только от императора зависит сохранение и того, и другого, да и роскошь рубашки тоже.
- И без моего швейного ателье надлежащая близость к телу ему обеспечена быть не может?
- По крайней мере, сейчас, - досказала Оливия.
- И требуемая роскошь - тоже.
- Та, которая его устраивает, - нет!
- Хм, знать бы еще, как оно работает, ателье это, и почему именно сшитые там рубашки и именно теперь мановением императора так плотно и удобно могут облекать Талейраново тело.
- Вот уж фантазер так фантазер! - засмеялась Оливия. - Ну, тогда заодно прибавьте, что в вашем ателье одновременно могут шиться рубашки только для какого-нибудь одного клиента! Так что пока все же никакого австрийского покроя!
Мимо протянулось несколько стаек райских дворцовых птичек в сопровождении каких-то неудобоназываемых кавалеров. Вежливо кивая Гутману, все они затем выражали свои более-менее фальшивые сожаления не имеющей сегодня возможности танцевать Оливии, сообщали ей последние дворцовые новости с пылу с жару и тянулись дальше в поисках новых слухов, еще более сладостных, чем сдабривающие их мороженое и шампанское.
- И уж, кстати, - заметил Гутман, когда они снова остались одни, - я, конечно, не могу пожаловаться на полное отсутствие популярности, но почему же за покровительством - если уж мы остановились на этой версии - обращаются ко мне, если я стою рядом с вами? К вам ведь на половине императрицы внимательно прислушиваются, так чего же проще было бы Талейрану действовать именно через вас, ежели он новых милостивых рубашек от императора добиться хочет? Ничего нового для него тут нет - он же и министерство себе через мадам де Сталь доставил. О похождениях Меттерниха я уж и не говорю - каких уроков тут он от меня ожидать может и какого заступничества? И перед кем?
- Не все сразу, дорогой, - улыбнулась Оливия. - Если мы правы, то пока что в ваше ателье за новыми чудодейственными рубашками обратились два клиента, вряд ли склонные к большой и долгой дружбе, но это пока и все.
- А поскольку я не Труффальдино...
- А поскольку вы Гутман, то надо для начала точно решить, кому эту рубашку шить, а уж потом, после следующих переговоров, определять фасон, материал, сроки исполнения заказа и - почему бы и нет! - ваш гонорар! Зачем же сейчас-то попусту голову ломать: будет день - будет...
- ... платье! - весело досказал Гутман. - Вот что значит бесценный, многолетний женский опыт в общении с белошвейками и модистками! Все сразу же становится ясно как Божий день! Вы правы, дорогая, пока что вовсе незачем теоретизировать попусту. Куда важнее, чтобы у нас еще один заказчик ненароком не появился, а то мы и первых двух толком по ранжиру расставить не можем.
- О, дорогой, вот в этом я, к сожалению, как раз уже не уверена! - тревожно сказала Оливия. - Кажется к нам направляется господин министр полиции. Ой, напрасно вы упоминали его в разговоре с Меттернихом, ой, напрасно - известно ведь, только начнешь говорить о черте, а он уж и тут!
- М-да, - согласился Гутман, - эту часть троицы Бог точно не любит. И уж, во всяком случае, от кареты господина Фуше нам надо сразу же и решительно отказаться - она вполне может оказаться с плотно зарешеченными окошками.
------------------------------------------------------------------------------------------
Почти не сталкиваясь с Фуше в свете, Гутман в глубине души всегда считал его чем-то вроде бледной копии Талейрана - то ли потому, что духовная карьера Фуше до Революции никак не дотягивала до ранга епископа Отенского, то ли в связи с временной отставкой с поста министра, когда Фуше на несколько лет, оставаясь где-то за кулисами, вообще исчез с его, Гутмана, личного горизонта. Однако же, блеск Империи отражался в нем весьма ярко, а расточаемые им в адрес "наипрекраснейшей графини" комплименты были ничуть не менее элегантны и оригинальны, чем у природных аристократов Меттерниха и Талейрана. Сравнение же ее со святой Оливией Палермской и вовсе заставило Оливию Парижскую улыбнуться и даже удивленно вскинуть брови. Но затем очередь удивляться пришла Гутману, ибо Фуше вообще все сегодняшнее бальное общество тут же сравнил с североафриканскими племенами времен означенной святой. Более того, в данном конкретном случае симпатии господина министра всецело были на стороне этих несчастных дикарей.
- Но почему же, Ваше превосходительство? - изумленно спросил Гутман.
- Потому что за словами утешения и озарения те шли к юной великомученице, а наши великосветские еретики настойчиво пытаются найти их у вас, - министр ответил так спокойно и уверенно, что Гутман понял: эта часть беседы уж точно была рассчитана Фуше наперед. - Ни в коем случае не хочу, впрочем сказать, что вы, сударь, этого внимания не достойны! - Фуше слегка поклонился Гутману, словно передавая ему очередь хода.
"Ладно, - подумал Гутман, - эту партию я играю черными, пока будем бороться за уравнение, а там видно будет!"
- Мне кажется, Ваше превосходительство ошибается, - улыбнулся он. - Мне и в принципе трудно представить себе причины некоего всепоглощающего интереса ко мне со стороны такого блестящего бала, как этот, - он кивнул на ослепительный в своем великолепии зал, - но сегодняшним-то вечером я вообще говорил всего лишь с двумя лицами. Oба разговора были сугубо частного порядка, вряд ли интересного кому бы то ни было еще, и, кстати уж, почти в равной степени касались графини тоже.
- O, в любезности господ Меттерниха и Талейрана никто не сомневается! - возвратил улыбку Фуше. - Тут они, разумеется, на первых ролях, но и в остальном мы вполне можем считать их своеобразными представителями доброй половины остальных! - министр небрежно махнул рукой рукой себе за спину. - Так сказать, более слабых: духом, перспективами, кошельком, аппетитом, э-э-э-..., ну, словом, более слабых вообще!
- И, по-видимому, не обладающих буйной и совершенно необузданной фантазией!
- Это замечание относится ко мне, сударь, к господину князю Талейрану или к господину графу Меттерниху? - осведомился Фуше.
- Это замечание на полях книги, написанной языком, трудно доступным для понимания человеку, который терпеть не может чужих тайн, а также игр в прятки и кошки-мышки!
- Ну, - по-прежнему благожелательно заметил Фуше, - вас сударь, как я понимаю, Господь тоже фантазией не обделил! Настолько даже, что вас можно считать виднейшим экспертом в данной области. Вот я и хотел попотчевать вас некоей фантазией, которая удивительным образом практически одновременно пришла в голову сразу многим довольно высокопоставленным особам, а кому не пришла, - тем, похоже, уже ничем не помочь! Сущая безделица, однако же не без определенного изящества! Хотите послушать?
- А я могу отказаться? - поинтересовался Гутман.
- Навсегда? Думаю, нет, - помотал головой Фуше. - А что вам за прибыль отказываться? В качестве ответного жеста благодарности вы сможете затем сформулировать свое экспертное мнение по поводу услышанного и дать рекомендации по поводу возможных следствий, вытекающих из данной фантазии - разумеется на исключительно обоюдовыгодных началах. Будет вам великолепный образчик сочетания приятного и полезного! Согласны?
"Этот, по крайней мере, не завлекает совместными поездками в собственной карете", - подумал Гутман, но не успел он, ошеломленный такой настойчивостью министра полиции, ответить хоть что-нибудь, в разговор вмешалась Оливия:
- Мы вовсе ни от чего не отказываемся, господин министр полиции, - спокойно и холодно отчеканила она, - но с равным смирением принимаем все, что пошлет нам судьба, ибо полагали и полагаем: "Если за нас Бог, то кто против нас?" Полагаю, вы до сих совершенно отчетливо помните, кем были сказаны эти слова, не так ли?
- Павел - римлянам, 8-31, - машинально пробормотал Фуше, потерявший на момент всю свою величественную самоуверенность, и Оливия, улучив момент, успела тихонько выдохнуть Гутману в самое ухо: "Я всегда буду с вами!".
Фуше, между тем, уже справился со своим мгновенным замешательством.
- Браво, сударыня, браво! - он несколько раз легонько прикоснулся одной ладонью к тыльной стороне другой, обозначая бурные аплодисменты. - Браво, у вас выдающиеся теологические познания! Разрешите, однако, заметить, что их демонстрация в данном случае обусловлена досадным, но явным недоразумением: здесь никто не против никого, здесь, изволите видеть, просто-напросто каждый за себя со всеми отсюда вытекающими последствиями для любых других. Да вот еще лично вы - за господина Гутмана, да так, что ему, похоже, именно по этой причине вообще больше не нужны никакие заступники или союзники, и я очень рассчитываю, что такое положение вещей сохранится и после моего рассказа, причем, как я уже имел честь пообещать, к обоюдной и немалой выгоде всех присутствующих.
- А господин Меттерних? - переспросила Оливия. - Он, посол, тоже только и исключительно сам за себя?
- Ах, графиня, и господин посол, и, конечно же, князь Талейран - это все же в отличие от вас, небожителей, вполне земные, я бы даже сказал, приземленные люди! Их высокопревосходительство, основанное на родовитости, поместьях, титулах и наградах, ничего тут не меняет; скорее наоборот - постоянно побуждает искать еще более высокое и могущественное превосходительство, дабы свое собственное не уронить или не потерять совсем.
- А вы, господин министр? - не отставала Оливия.
- Я тоже не ангел, сударыня, - сухо ответил Фуше. - Ну-с, прикажете начинать? - он несколько раз перевел взгляд с Гутмана на Оливию и обратно. - Очень хорошо, совместное молчание есть знак совместного же согласия! Из троих присутствующих, таким образом, все трое "за". Таким манером мы, наверняка, достигнем самого полюбовного соглашения и по всем остальным вопросам. Начнем!
Он выудил из кармана небольшую записную книжечку, перелистал несколько страниц, нашел, как видно, нужное место и, заложив его пальцем, начал:
- Итак, друзья мои, - вы ведь позволите называть вас именно так? - Фуше еще раз обвел глазами слушателей, но не получил никакого ответа и, усмехнувшись, продолжал. - Итак, полтора года назад здесь, в Фонтенбло, происходили весьма секретные переговоры между императором и ...
- Одну минуту! - немедленно вмешался Гутман. - Господин министр, вы уверены, что нам вообще обязательно знать о них?
- Но, господа, помилуйте, что же в этом такого? Проходили они аж полтора года назад, тему их я раскрывать не собираюсь, да и чем, скажите пожалуйста, время от времени и заниматься дипломатам, как не развлекаться подобными секретными переговорами - к вящей выгоде своих владык и своей собственной! И вообще я упомянул о них, дабы вы яснее себе обстоятельства места, времени и образа действия представить могли. Так что с моей стороны..., - он пожал плечами. - Да я, собственно, принимал в них участие лишь постольку поскольку и исключительно по особому волеизъявлению императора, отчего многое и запомнил в мельчайших деталях. И вот однажды, - он заглянул в книжку, - я полагаю, вы, сударь, сами вполне точно знаете, когда именно, - сторонам удалось в течение нескольких часов вполне прийти к компромиссу по одному из важных пунктов. Господа Меттерних и Талейран были великолепны, но император, принимавший самое непосредственное участие в беседе, император был просто бесподобен. И вдруг, в один буквально момент, все изменилось: император, казалось, внезапно потерял всякий интерес к происходящему. Причем, представьте себе, он стал не просто нетерпелив - в этом-то как раз не было бы ничего необычного, ведь все мы знаем, как его иногда нервируют недалекость и посредственность обычных людей! Hет, друзья мои, тут другое: император стал рассеян! Да-да, рассеян! - Фуше сделал эффектную, многозначительную паузу, но, не дождавшись ни оваций, ни даже ответных реплик, продолжил. - Переговоры в тот день были, естественно, спешно свернуты, на следующий Меттерних получил новые инструкции из Вены, и к почти улаженному вопросу больше не возвращались, что, кстати говоря, Австрии стоило затем много дороже, чем нам. Вот, собственно, и все граничные условия, назову их так по старой памяти - я ведь, сударыня, не только теологию, как вы совершенно справедливо отметили, но и математику преподавал.
- Это и есть ваши фантазии? - спокойно спросила Оливия. - Я не услышала ни единой.
- А я одну-единственную: попытку найти меня под столом в кабинете императора во время "весьма секретных переговоров", - поддакнул Гутман. - Иначе откуда мне знать, когда все это происходило, ведь я в вашем ведомстве не служу, господин министр.
- Я вас уверяю, - Фуше веско помотал головой, - если мы оставим наши эмоции в передней и не допустим их до серьезных переговоров, то наверняка намного быстрее и проще отыщем общий язык, а сделать это нам, думаю, все равно придется!
- Прошу прощения, - твердо сказал Гутман, - но Ваше превосходительство, фактически не дав мне возможности выбирать, слушать ли некие фантазии вообще или нет, тем не менее оставило за мной право означенные фантазии комментировать. Им я только что и воспользовался! Ваше превосходительство, впрочем, сможет легко найти себе нового эксперта.
- Прошу прощения, - в тон отозвался министр, - но я вполне доволен своим выбором! Вот только ваша экспертиза, сударь, началась несколько преждевременно - я же пока только граничные условия обрисовал, сухие факты, так сказать, так что вся лирика еще впереди. А для плавности перехода разрешите-ка для начала спросить: "Вы можете себе представить вялого и рассеянного императора в ходе боевых действий, неважно уж, военных или дипломатических, тем более на пороге крупного успеха?"
- Не будем говорить о войне, - поежилась Оливия. - Но вообще-то, что тут такого необычного? При всей своей исключительности император тоже живой человек, который может устать, почувствовать внезапное и сильное недомогание...
- Правдоподобно, сударыня, но: холодно, даже очень. Я был у государя до конца дня и уверяю вас, после молниеносного свертывания переговоров он как ни в чем не бывало работал допоздна с прежним интересом и бодростью.
- Тогда, возможно, ему пришла в голову новая идея о позиции Франции в переговорах, сулящая еще бОльший успех, и он хотел ее дополнительно и спокойно обсудить и обдумать.
- Уже теплее, - одобрил Фуше,- но видите ли, занятия императора тем вечером были абсолютно не связаны с политикой и никаких указаний Талейрану и его помощникам он не делал. Однако же, ваша неосведомленность является очень неважным знаком для наших с вами переговоров, очень!
- Послушайте, господин министр, - не выдержал Гутман, - либо вы сейчас же приведете свою речь в соответствие с общепринятыми нормами, либо можете вообще не продолжать. Вы - инициатор всего разговора, и я абсолютно уверен, что он вам по каким-то там важным соображениям весьма важен, но в таком ключе он далее продолжаться не будет!
- Да я и так уже почти все сказал, - пожал плечами Фуше. - Только и осталось, что поведать графине о занятиях императора тем вечером. Так вот, сударыня, забросив политику, государь около трех часов кряду с огромным интересом обсуждал с дворцовым комендантом планы перестройки парка перед дворцом, имея в виду, прежде всего, высадку плакучих ив в конце главной аллеи на террасе перед бассейном. Ну что, горячо? - И, сузив глаза, Фуше в упор уставился на Гyтмана.
- Спасибо. Ну и что? - сказала Оливия после довольно долгого молчания, наступив, ради предосторожности, на ногу Гутмана, но тот все же успел прорваться:
- Это и есть тот самый фокус, который вы хотели нам продемонстрировать, господин министр?
Если Фуше и ожидал другой реакции, то он весьма умело скрыл свои чувства, и когда Гутман, освободив, наконец, свою ногу из-под туфельки Оливии, поинтересовался, будет ли продолжение или можно уже переходить к прениям, министр коротко и несколько неопределенно кивнул, полез в карман и на смену записной книжке достал оттуда томик побольше и пообъемистее. Он перелистал книгу, заглянул в самый конец, очевидно разыскивая оглавление и сказал:
- Это официальный отчет о заседаниях Отделения изящных искусств Французского Института за первые шесть месяцев позапрошлого года. Книжица вышла с огромным опозданием всего полторы недели назад, ну да лучше поздно, чем никогда. У вас ведь, сударь, наверняка, тоже такая имеется, верно?
- По всей видимости, да, - несколько удивленно ответил Гутман. - Я - непременный член Отделения и, как таковой, в обязательном порядке получаю все его материалы. Но последние книжные поступления я еще не просматривал, там десятка два томов из разных источников накопилось. А что конкретно наказуемо из сделанного или не сделанного мною в этом смысле?
- Да, упаси Господь, ровным счетом ничего! - всплеснул руками Фуше. - Это я к тому, что вы все впоследствии по своему экземпляру проверить сможете.
- Проверить? Что же именно?
- Вы ведь несколько раз выступали с докладами на заседаниях Отделения? - Фуше предпочел не заметить вопроса. - И наверняка помните их темы.
- Разумеется. Равно как и сами доклады, некоторые даже едва ли не дословно.
- Очень хорошо! Полтора года назад вы, например, сделали сообщение о новом издании поэмы "Сады". Припоминаете.
- Конечно! Это был сравнительный анализ одной из редакций, в которой большое место уделено паркам так называемого английского типа. - Разговор теперь явно более предметным, и Гутман решил отвечать только по сути, не отвлекаясь на подстраничные комментарии и полагая, что таким образом тема, которую он продолжал полагать каким-то странным недоразумением, будет исчерпана намного быстрее.
- Ну да, ну да, - закивал Фуше и потряс в воздухе книгой, - здесь, собственно, так и означено.
- Ну, слава Богу! - не удержался все-таки Гутман. - Стало быть, у меня еще защитники нашлись!
- Свидетели, сударь, пока только свидетели, - поправил его Фуше. - Все, однако, сходятся во мнении, что доклад был великолепен!
- А вы сами? - поинтересовался Гутман, снова решив не обращать внимания на судебно-полицейскую лексику министра.
- Я вполне полагаюсь на мнение знатоков, - уклончиво ответил Фуше. - Да меня сейчас значительно больше интересуeт не столько его содержание, сколько некоторые детали его рождения и, так сказать, крещения.
- Вот как! Какие же именно?
- Какие? Ну вот, скажем, хотелось бы знать, читали ли вы в процессе подготовки доклада кому-нибудь отдельные его фрагменты, дабы проверить убедительность их воздействия на слушателей в условиях, так сказать, приближенных к боевым? Мне никаких имен не надо, я просто о принципе говорю.
- Нет, никому! Членам Отделения была известна лишь тема выступления в самых общих чертах, больше же ничего. Да и вообще работал я над ним в загородном поместье графини, совершенно один, не считая, разумеется, прислуги, которая вряд ли подготовлена для дискуссии о Делиле.
- А сам мэтр был в курсе?
- Ну посудите сами, зачем? Господин профессор Делиль уже вполне определенно высказался в новой редакции "Садов", примечаниях и послесловию к ним. Какой же мне смысл переспрашивать, в таком случае не лучше ли было уж сразу пригласить его на заседание и в сотый раз попросить обосновать свои взгляды.
- Иными словами, активных помощников по работе над докладов у вас не было. Или же...
- Никаких или! - отрезал Гутман. - Я даже теоретически не могу себе представить коллективного творчества подобного рода.
- Хорошо вас понимаю, сударь, - согласно закивал Фуше, - сам такой! И надеюсь, это не единственное сходство с вами, которым я смогу похвастаться на старости лет! Нет, нет, - остановил он Гутмана, - вы, сударь, вольны распоряжаться этим будущим багажом только и единственно по своему собственному усмотрению, хотя и бы в полную противоположность мне - все это пустяки!
- Так-таки и пустяки? - переспросил Гутман.
- Совершеннейшие пустяки! И вообще, как говорил Константин Велиий на Никейском соборе: "Детали и мелочи не важны. Их надо отринуть и не говорить о них вслух."
- Он, кстати, в этой речи еще и "море вражды" упоминал, - очень серьезно сказала Оливия, присаживаясь на ближайший диван, - давала себя знать подвернутая в манеже нога.
- О-о-о, сударыня! - развел руками Фуше. - Уж на что меня, кажется, трудно удивить, но вам с легкостью удается это снова и снова! Однако же, если теперь вы метите в меня, то, уверяю вас, - напрасно. В очередной раз: я вовсе не враг вам, скорее наоборот...
- Господин министр, - вмешался Гутман, - я полагаю, наилучшим образом убедительно продемонстрировать это будут не уверения, а простой, последовательный и бесхитростный рассказ обо всем, что вас по каким-то причинам тревожит, коли уж вы именно нас избрали в качестве слушателей. Графиня время от времени называет меня фантазером, - он улыбнулся Оливии и поймал ее ответный теплый взгляд, - сегодня вы тоже пару раз аттестовали мне это свойство - не знаю уж, в положительном или отрицательном смысле. Да, честно говоря, и не особо хочу знать, ибо, клянусь, при всех своих способностях к фантазированию я до сих пор не в состоянии постичь, к чему вы клоните. Вначале, основываясь на наших частных и очень недолгих разговорах с господами Меттернихом и Талейраном, которые так или иначе сотнями и тысячами повторяются на любом балу или приеме, вы приходите к странному и ошеломительному выводу о совершенно необычном интересе ко мне всех вокруг. Затем я в добровольно-принудительном порядке назначаюсь толкователем ваших фантазий... Ах, да не спорьте, сударь, - прервал Гутман готового возразить министра, - не спорьте: именно в добровольно-принудительном, и по мне, разговор на этом бы и закончился, вне зависимости от того, какое именно ведомство императора вы возглавляете и насколько успешно! Однако, графиня решает иначе, и я вполне склонен согласиться и с ней тоже. Хорошо! Затем мы выслушиваем от вас рассказ о деловом дне государя полуторагодовой давности, который вы имели счастье наблюдать воочию. При этом рассказ пересыпается какими-то туманными, плохо оформленными и абсолютно не понятными намеками, в том числе и на то, что мне каким-то образом могут быть известны подробности этого дня. Так! Дальше мы, повинуясь какой-то не подвластной моему разумению логике, перескакиваем к некоторым, присущим мне методам литературных и искусствоведческих исследований, а в ваших руках на манер улик одна за другой появляются две книжицы. Тут уж явно начинает веять неотвратимостью наказания, остается лишь возблагодарить судьбу, что мы не у Якобинцев, а на дворе не 1793 год. Нет, позвольте, дорогая, дайте мне досказать, - он ласково положил руку на плечо тревожно поднявшей глаза Оливии, - а то мы и до рассвета не закончим! Вы устали, здесь душно, публика потихоньку перемещается на свежий воздух, в парк, где скоро фейерверк зажжется, а господин министр все никак не может перейти к сути дела! Ей-Богу, это уже просто скучно: или давайте решать ваше дело прямо сейчас, сударь, или покончим раз навсегда с этим недоразумением и забудем все!
- Нет, сударь, забыть уже не получится, - покачал головой Фуше, казалось совершенно не тронутый филиппикой Гутмана, - по крайней мере, мне; я, знаете ли, памятливый! А потому, скажем, до мельчайших нюансов сохранил в голове и душе впечатления от Жака Делиля еще тогда, в пору его первого пришествия в Париж, пусть это и происходило так нереально давно, будто в другой жизни да, пожалуй, еще и не с нами. Не скажу, что он был моим кумиром, как для многих других, но с тех пор я, по-возможности, старался не пропускать ни одной значительной публикации или лекции его самого или же о нем - хотя бы как попытку отдать долг вежливости своей собственной юности. Не смейтесь, не смейтесь, господа, пусть это и звучит беспросветной банальностью, но даже у министра полиции Его Императорского Величества могут быть свои причуды и слабости. Я, безусловно, был бы и на вашем блестящем выступлении, сударь, да вот незадача: именно в этот день император повелел мне присутствовать на переговорах наравне с господами дипломатами Талейраном и Меттернихом. Да, да, - кивнул Фуше в ответ на невысказанный вопрос, - именно в тот день, о котором я вам уже рассказывал и который тоже запомнился до мелочей. То есть, даже не просто до мелочей, а почти по минутам - так уж само собой вышло, да и то сказать: путать его мне было не с чем, ведь ни раньше, ни потом я государя таким странным и переменчивым не видал. И вот, дней десять назад, попадает мне в руки сборник статей и докладов вашего, сударь, Отделения изящных искусств. Ваше выступление там, натурально, лишь в кратких тезисах приведено, но одному вопросу все же довольно много места уделено: вы там Делиля поддержали, который английские парки французским предпочитал, о новейших методах в их разбивке упомянули и подчеркивали, что их и у нас как можно скорее вводить надо, а то, мол, которое десятилетие в собственном соку варимся. Припоминаете?
- Безусловно, - подтвердил Гутман, - я даже не думал, что до подобного рода технических тонкостей вообще в прениях речь дойдет, доклад-то сам по себе чисто теоретическим был задуман. Но это уже под самый-самый конец было.
- Я так и понял, - снова кивнул Фуше. - После этих дебатов там, по сути-то, лишь прощальные формулы приведены, а потом умница секретарь закрытие очередного собрания зафиксировал и точное время оного поставил.
- Ну и что? - спросил Гутман, поневоле заинтригованный, - украл я что ли свою аргументацию, а теперь кто-то на нее свои права предъявил?
- Нет, что вы! Во-первых, вы сами подчеркнули, что готовили доклад в одиночку и ни с кем из других знатоков или с самим Делилем не консультировались и в контакт не входили. И я вам, безусловно, верю, тем более - это во-вторых - я-то как раз успел поговорить кое с кем на данную тему - уж вы не обессудьте! Но все в один голос сходятся на том, что приведенные вами аргументы до сих пор нигде не фигурировали.
- Нет, это тоже не совсем так, - поправил министра Гутман. - Просто в момент написания доклада я получил два новейших журнала на эту тему из Англии, вот и воспользовался их сведениями для своих доводов, а до других она дойти еще не успела. В общем, это был определенный сюрприз, эмоции сразу выплеснулись, так что ваш умница секретарь...
- Да нет, отчего же мой? - Ваш!
- Но умницей вы его назвали, и тут поддержу: он, действительно, вовремя сориентировался и закрыл заседание, а то там и до рукопашной дело вполне могло дойти.
- Вы мне об этом ничего не рассказывали! - удивленно подала голос Оливия.
- Но, дорогая, там и рассказывать-то не о чем было, тем более в перепалке я не участвовал, а прямых вопросов мне по этой части доклада никто не задавал. Под конец же я просто еще раз перечислил свои основные тезисы, после закрытия собрания сразу же домой уехал и к теме никогда затем не возвращался.
- Таким образом, последнее слово все же осталось за вами, сударь! - усмехнулся Фуше. - А не помните, в чем оно конкретно состояло?
- Господин министр, мы в очередной раз возвращаемся к уже пройденному! Я уже отмечал, что отлично помню свой доклад в деталях, но раз уж вы упомянули последнее слово, то извольте: вот вам оно, причем и на сегодня, надеюсь, тоже. Cвой же вердикт вы затем сможете огласить либо немедленно, либо уже без нас, a мы с графиней направляемся смотреть фейерверк. Итак, в самом начале я перечислил несколько идей, которые могли бы вывести новые французские парки на новый, еще более высокий, уровень и соответствовали изменившимся эстетическим вкусам. Именно: высадку не маленьких саженцев, но уже более-менее взрослых деревьев, которые сильнее молодых, лучше приживаются и почти сразу, а не лишь через 10-15 лет сообщают парку желаемый вид; использование новых пород деревьев, например, принятых на востоке или, скажем, плакучих ив. Закончил, чем и начал: выражением благодарности Делилю за новую редакцию "Садов". На все про все, наверное, минут пять ушло. Все это, разумеется, очень легко проверить, особенно при вашей склонности к этому, господин министр.
- Не только склонности, но и обязанности, - поправил Фуше, - впрочем, я и так уже несколько раз проверил и перепроверил и всегда получал в итоге все те же ваши пять или шесть минут. А потом я отсчитал их назад от помеченного здесь, - он постучал пальцем по книге, - времени окончания заседания и получил - с точностью до минуты! - время, когда прозвучало ваше заявление о целесообразности посадок в парках взрослых деревьев и плакучих ив. И в тот же самый момент - опять-таки, с точностью до минуты - уже не в Париже, но тут, в Фонтенбло, в семидесяти колометрах от столицы и вас, император неожиданно теряет всякий интерес к многообещающим переговорам на самом высоком дипломатическом уровне и вместо них в течение нескольких часов кряду занимается проектом переустройства дворцового парка, в том числе, путем посадки в нем больших и развесистых плакучих ив. Ну что, господин Гутман, это уже не просто горячо, а жарко, очень жарко, не так ли?
ОКОНЧАНИЕ СЛЕДУЕТ