С чем вы играли в детстве? С куклами, с машинками? А знаете ли вы, что в карельских деревнях конца XIX века дети с упоением предавались забаве под названием «Котя, котя, продай дитя» — игре, которая была зловещим отражением жестокой реальности? В этой игре малыши по кругу «продавали» друг друга, а тот, кто соглашался на продажу, должен был бежать наперегонки с «покупателем». Странная детская забава стала мрачным предзнаменованием судьбы, которая ожидала многих из них.
*****
Весна 1892 года. Тихая карельская деревушка Пелдожа. Восьмилетняя Мари Мярян с широко раскрытыми от страха глазами цеплялась за подол матери, пока отец мрачно торговался с приземистым, обветренным мужчиной в потрепанном городском пальто. За окном потрескивал мартовский морозец, а здесь, в душной избе, решалась судьба ребенка.
— Пять рублей и ни копейкой больше, — отрезал незнакомец, которого деревенские звали Патроевым, известным «извозчиком» детей в Петербург. — Девочке почти десять, толку от нее мало.
— Сам знаешь, Патроев, семь ртов кормить надо, — хмуро отвечал отец Мари, избегая смотреть в глаза дочери. — Хоть на кухню к богатым определи, авось письмо пришлет когда.
Через час маленькая Мари, всхлипывая, уже сидела в кибитке вместе с другими карельскими детьми, которых везли на продажу в столицу империи, как когда-то везли пушнину или мед. Человеческий товар был прибыльнее — хлопот меньше, а цена выше.
Это кажется невероятным, но в России всего лишь поколение назад существовала настоящая детская работорговля, замаскированная под систему ученичества. По первому крепкому насту в Петербург тянулись сотни подвод, в каждой из которых находилось от трех до десяти детей, маленьких узников, для которых игра «Котя, котя, продай дитя» становилась горькой явью.
Бедность и Надежда
Что заставляло родителей отдавать своих детей в руки перекупщиков? Можно ли сравнить эту ситуацию с современными родителями, отправляющими детей в элитные школы за тридевять земель? Отнюдь.
В карельских деревнях конца XIX века царила такая беспросветная нищета, что даже на сытом юге России мало кто мог себе представить ее масштабы. В рационе — болтушка из ржаной муки с водой, в жилище — промозглый холод, в перспективе — ранняя гибель от болезней или недоедания. Многодетные семьи стояли перед жестоким выбором: медленное угасание всех или пожертвовать одним ради спасения остальных.
Старожил деревни Пелдожа Анна Баранцева, родившаяся в 1895 году, вспоминала:
«У Мярянов куча детей родилась: Мийккул, Настуой, Анни, Мари... Всех их родители в Питер отправили. Раньше бедные родители часто продавали своих детей в прислуги к богачам».
Но не только голод толкал карельских крестьян на эту сделку с совестью. Существовало поверье, что в далеком Петербурге ребенок сможет выучиться ремеслу, разбогатеть, выбиться в люди. Народная молва хранила легенды о земляках, сумевших стать в столице богатыми купцами, мастерами, владельцами мастерских.
«Мир цену установит, город девушку сделает лучше», — гласила карельская пословица.
Как современные родители верят в миф о том, что престижный вуз гарантирует ребенку успешное будущее, так тогда верили в волшебную силу петербургской «науки».
Экономическая сделка приобретала черты ритуального жертвоприношения: один ребенок отдавался неведомым силам столичной жизни в надежде на благосклонность судьбы к остальной семье.
Дорога в столицу
В первые недели Великого поста хрустящий снежный наст, который крестьяне называли «железной дорогой бедняков», позволял саням легко скользить по замерзшим рекам и болотам. В кибитках, укрытые от ветра попонами, жались друг к другу карельские дети — маленькие пассажиры с билетом в один конец.
Петербургский писатель М. А. Круковский, ставший свидетелем этой страшной традиции, писал:
«Стоны, крики, плач, иной раз и ругань слышны были тогда на улицах безмолвных деревень, матери с боем отдают своих сыновей, дети не хотят ехать на неизвестную чужбину».
Организаторами этого печального каравана были особые промышленники — «извозчики» или «рядчики». Они выступали в роли современных рекрутинговых агентов, только с методами работорговцев XIX века. Один из самых известных — крестьянин Федор Тавлинец из деревни Погост Рыпушкальской волости. За 20 лет своей «карьеры» он отправил в столицу около 300 крестьянских детей. Если перевести на современные мерки, по масштабу это сопоставимо с деятельностью крупного преступного синдиката по торговле людьми.
Извозчики были опытными дельцами: родителям платили по 3-5 рублей за ребенка (месячная зарплата сельского учителя составляла около 15 рублей), а продавали в Петербурге по 15-20 рублей — рентабельность, о которой современные бизнесмены могут только мечтать. Чем моложе, крепче и симпатичнее был ребенок, тем дороже его можно было продать. Это был жуткий аукцион человеческого материала, проходивший под вывеской «ученичества».
Тринадцатилетний Сенька, герой очерка Круковского «Приключение Сеньки», так описывал свое путешествие в Петербург:
«Нас везли пятеро суток. Ели мы хлеб с водой. Ночевали в избах. Мне все казалось, что я больше не увижу ни батьку, ни нашу избу...»
А потом началась другая жизнь, жизнь товара на рынке работорговли.
За фасадом петербургских мастерских
Блеск и нищета Петербурга конца XIX века — контраст более резкий, чем между современной Рублевкой и заброшенными деревнями российской глубинки. За фасадами роскошных особняков и блеском Невского проспекта скрывались сотни подвальных мастерских, в которых проистекала совсем другая жизнь.
Хозяин мастерской или лавочник, покупая ребенка на 4-5 лет, получал право распоряжаться им как вещью. Классическая сцена из жизни такой мастерской: полутемное помещение, пропитанное запахом кожи, клея, пота; ряды детей, сгорбившихся над работой; мастер, прохаживающийся с ремнем, готовый наказать за малейшую ошибку. Рабочий день начинался в 4-5 утра и заканчивался далеко за полночь. Спали тут же, на полу, укрывшись рваными одеялами.
Карельский сказитель Павел Уткин вспоминал:
«Увезли меня в Питер и определили на пять лет мальчиком к сапожнику. Ну, мне стало жить очень плохо. В четыре часа утра разбудят, и до одиннадцати вечера на побегушках».
Современные корпоративные интриги и жесткая конкуренция — детские игры по сравнению с тем, что происходило в этих мастерских. Подмастерья целенаправленно издевались над новичками, калечили им руки «случайными» ударами молотка, заставляли выполнять самую грязную работу. Нередко дети не выдерживали и бежали на улицу, в никуда, без денег, документов и знания города.
В одном из судебных дел того времени хозяйка швейной мастерской цинично объясняла свое право истязать детей:
«В Петербурге принято покупать детей в учение, в результате чего покупатель приобретает право пользоваться рабочей силой ребенка».
Современным языком — это был аутсорсинг с человеческим материалом.
Неприятная деталь деталь: официально детский труд на крупных фабриках уже был ограничен законом, но ремесленные мастерские оставались территорией беззакония. Словно параллельный мир в центре цивилизации, где закон отступал перед древним правом силы.
Возвращение к корням
Что же становилось с этими детьми впоследствии? Их судьбы разделялись на три потока, словно река, встретившая на пути неприступную скалу.
Первый поток — те, кто не выдержал испытаний. Инспектор народных училищ С. Лосев писал:
«Из Петербурга бредут по деревням и селам пешком, побираясь Христовым именем, оборванные, с испитыми лицами и горящими глазами, нередко пьяные... молодые парни и зрелые мужчины, изведавшие петербургское «ученье»...».
Чахотка, алкоголизм, нищенство — такова была участь многих.
Второй поток — «питеряки» или «питербуры», сумевшие адаптироваться к городской жизни, но не добившиеся значительного успеха. Они возвращались в родные деревни с особым шиком — в лакированных сапогах, пиджаках, с часами на цепочке. Их появление производило фурор среди деревенской молодежи.
Вот колоритная зарисовка из 1908 года: 14-летний подросток возвращается в родную деревню в пестрых брюках, котелке, красных перчатках, с зонтиком и надушенным розовым платком. Современный хипстер, явившийся в провинциальный городок, произвел бы меньший эффект. В карельском языке даже появилось специальное слово «щеголять, франтить», буквально «господствовать» через внешние атрибуты.
Третий поток — единицы, действительно сумевшие «выйти в люди»: стать мастерами, открыть собственное дело, разбогатеть. Их истории, многократно преувеличенные молвой, становились легендами, питавшими надежды следующих поколений родителей, отправлявших детей в Петербург.
Отголоски прошлого
Детская работорговля в России прекратилась только после революции 1917 года. Но ее отголоски еще долго звучали в культуре и социальной памяти карельского края.
Удивительно, но память об этой практике сохранялась в устных рассказах вплоть до 1970-х годов XX века. Подобно тому, как наши бабушки рассказывают о военном детстве, карельские старожилы делились историями о «продаже в Питер». Детская игра «Котя, котя, продай дитя» исчезла из обихода, словно призрак ушедшей эпохи.
История этих детей, это история столкновения двух миров: патриархальной деревни с ее нищетой и капиталистического города с его беспощадной эксплуатацией. Дети оказывались между жерновами, перемалывающими и традиционный уклад, и человеческие судьбы.
Если вы когда-нибудь окажетесь в Музее в Петербурге, обратите внимание на маленькую подушечку-валик в углу реконструированной мастерской. На такой подушке спали дети-ученики, работавшие по 16-18 часов в сутки. А в соседнем зале вы увидите роскошные наряды петербургских модниц, созданные теми же детскими руками.
Маленькая Мари Мярян, с которой мы начали наш рассказ, сумела выжить в петербургской швейной мастерской. В 1915 году, уже взрослой женщиной, она вернулась в родную деревню с небольшими сбережениями. Ее пальцы были искривлены от многолетней работы с иглой, а глаза утратили былой блеск. Но она привезла с собой редкое сокровище — умение читать и писать. Благодаря этому история Мари и сотен других детей не канула в Лету.