Как и предполагал Гутман, готический фасад флигеля при ближайшем рассмотрении оказался явным и довольно-таки аляповатым новоделом. Однако ведущая на крыльцо лестница, похоже, и впрямь была старой и даже очень: кое-где ее каменные ступени стерлись почти до полной гладкости, и поднимаясь, Гутман слегка поддерживал Лелю под руку.
Рядом с массивной деревянной двустворчатой дверью, филенки которой были украшены затейливым рельефом с переплетающимися саламандрами, опять не было заметно ни звонка, ни почему-то ожидаемого Гутманом и хорошо отвечающего облику фасада-нувориша бронзового кольца с львиной пастью, но теперь она сама во всю свою ширину приветливо распахнулась перед Гутманом и Лелей, едва те поднялись на крыльцо. По-настоящему темнеть еще на начало, но в окруженный высокими стенами двор проникало сейчас так мало света, что Гутман невольно зажмурился, ступив через порог в открывшуюся перед ними ярко освещенную залу, и у него на мгновенье слегка закружилась голова, словно при этом он на самом деле мгновенно перенесся из туманных, тусклых сумерек с нечеткими и размытыми силуэтами в сияющий, радужный, ослепительно новый мир. Впечатление это было пусть и мимолетным, но настолько сильным, что Гутман даже инстинктивно покрепче сжал Лелину ладонь, будто боясь потерять ее..
Впрочем, все обошлось, и Гутману, с некоторой опаской вновь открывшему глаза, не пришлось ни щипать себя, ни мотать головой в безнадежно тривиальной попытке прогнать морок: Леля по-прежнему была рядом, а по светлому полу, выложенному затейливыми мозаичными узорами с уже виденными ими на входной двери саламандрами, к ним наперегонки с профессионально радушными улыбками наперевес уже легко скользили двое распорядителей. По лацканам их антрацитово-черных пиджаков змеились все те же, теперь, правда, уже затканные золотыми и красными нитями, ящерицы, превращая элегантные, безупречно сшитые костюмы в некое подобие ливрей, и Гутман в очередной раз похвалил себя за выбор для сегодняшнего дня именно серого летнего костюма с галстуком вместо бабочки: надо же ведь было, в конце концов, хоть чем-то отличаться от прислуги! К тому же он так чудно гармонировал с Лелиным платьем из серебристого, с каким-то легким, волшебным, неуловимым высверком, шелка, в охоте за которым в джунглях парижских бутиков они почти полностью провели несколько последних дней.
Между тем оба зеркально-симметричных Труффальдино ухитрились каким-то образом на полном скаку не только четко распределить между собой свои текущие обязанности и рассчитаться на "первый-второй", но, избежав столкновения c весьма возможной и проистекающей из искреннего усердия аннигиляции, застыли в метре от Гутмана и Лели, почти касаясь при этом друг друга. Слаженность их действий буквально завораживала: пока правый на разные лады выражал искреннюю признательность "господину графу" за визит, второй вначале молча иллюстрировал этот пароксизм благодарности приличествующей мимикой и отточенными жестами, а затем, словно на бис, повторил весь номер, украсив и расцветив новыми виньетками и завитушками на свой собственный вкус. Никак не ожидавший такого долгого восторга Гутман даже всерьез испугался, что представление пойдет на третий круг, но тут в руках близнецов-саламандроносцев откуда ни возьмись показались программки сегодняшнего вечера, которые ловкая Леля, выхватив на лету, быстрым движением немедленно отправила в свою сумочку. Лишившись шпаргалoк, фокусники удивленно и опять-таки совершенно синхронно моргнули, замолчали, а затем, изъявив еще раз свою искреннюю готовность быть к услугам, в чем бы именно те ни заключались, почти мгновенно и бесследно растворились среди разбросанных там и сям по залу разношерстных групп гостей, дав Леле и Гутману перевести дух и осмотреться.
Примыкавшая непосредственно к внутреннему дворику и связанная с ним пусть и старинной, но все же довольно неказистой лестницей зала, в которой они находились, наверняка всегда служила приемной, или сенями, причем не слишком парадного характера, и последующие перестройки и реконструкции как раз-таки явно пошли ей на пользу. Теперь она выглядела не только почти роскошно, но, на взгляд Гутмана, не в пример сомнительному готическому фасаду еще и достаточно аутентично по отношению ко всему дворцу в целом: кессонный потолок явно повторял формы перекрытий главных залов его центральной части, а почти полностью закрывавшим стены шпалерам фламандского вида было, навскидку, лет этак 450, если не больше. При этом у Гутмана сразу же сложилось впечатление, что большинство гостей прекрасно знакомы с этим великолепием да и друг с другом, пожалуй, тоже: никто особо не крутил головой, пытаясь разглядеть убранство стен или мозаичные узоры пола, а обрывки фраз легкими воздушными шариками то и дело перепрыгивали от одной группки к другой. Kое-кто, хотя бы и шапочно, знал и его самого: он без труда перехватил несколько обращенных к нему приветственных взглядов и на всякий случай тоже улыбнулся в ответ.
- Какие-то они странные, - вдруг сказала Леля, внимательно изучая программки.
- Кто? - не понял Гутман.
- Ну, эти..., двое из ларца... И говорят чуднО.
- А-а-а, - небрежно махнул рукой Гутман, - обычные провинциалы, больше ничего; из Бретани, надо думать, а здесь недавно - вот и не обтесались еще как следует, даром что выдрессированы по высшему разряду! Не обращай внимания, дорогая, - здесь все равно, кажется, именно мы с тобой самые главные действующие лица и их же исполнители, а остальные в любом случае возле нас вертеться будут: статисты - не статисты, а словно прилагательные вокруг существительных. Но, если хочешь, - он обеспокоенно взглянул на Лелю, - если хочешь, мы прямо сейчас...
- Нет-нет, - быстро заверила его Леля и накрыла его ладонь своей, - что ты, мне здесь все очень и очень!
Какая-то странно знакомая нота почудилась Гутману в этой фразе, но определить, откуда именно повеял на него этот легчайший ветерок, он не успел - прозвучал гонг, и всех пригласили в соседний зал.
К немалому разочарованию Гутмана, по нарастающей рассчитывавшего обнаружить там нечто, совсем уж сногсшибательное, они очутились теперь во вполне обычном и сравнительно небольшом помещении, приспособленнoм под заседания и пресс-конференции, современном и буднично-тривиальном, почти полная безликость которого нарушалась, пожалуй, лишь размещенными по стенам и нескольким стендам большими фотографиями дворцового парка - черно-белыми и цветными вперемежку.
Изъявления верноподданичества застали Лелю и Гутмана, вошедшими во флигель последними, у самой двери, и они, не успев ни смешаться или перемолвиться хоть словом с другими, ни даже просто сделать небольшой круг по приемной, и в конференц-зал перешли, пропустив вперед всех остальных, а там в полном одиночестве скромно присели у центрального прохода на предпоследнем ряду - впереди все было уже почти сплошь занято. Здесь они принадлежали друг другу, и коловращение зала, где всё никак не могли усесться, их почти не касалось. Однако, оно каким-то образом, передалось за расположенный на небольшом возвышении между двумя стендами стол президиума, где возникла легкая озабоченная суета, и причиной ее, судя по бросаемым оттуда взглядам, был именно Гутман. Перехватив их, и Леля, в свою очередь, тоже вопросительно и чуть обеспокоенно посмотрела на Гутмана, но тот, понимая, что дело, наверняка, в некотором несоответствии его поведения с представлениями председателей, в подробности вдаваться не стал и лишь небрежно пожал плечами, после чего Леля придвинулась к нему поближе и на всякий случай oбняла за руку.
В президиуме, между тем, тоже получили подкрепление: из-за левого стенда появился невысокий господин в светло-кофейном костюме с розеткой Ордена Почетного легиона на лацкане пиджака. Обменявшись несколькими быстрыми фразами с коллегами, он кивнул головой, быстро оглядел зал и, вычленив в нем Лелю и Гутмана, еще раз кивнул и, приветственно помахав рукой, направился к ним. Верная Леля еще крепче прижалась к гутмановому плечу, но ее вмешательства не потребовалось. Подошедший тепло пожал руку вставшему навстречу Гутману и, дружески похлопав его по спине, несколько укоризненно произнес:
- Ну, наконец-то, наконец-то! Да и то сказать - самое уж время!
Леле же достался изящный комплимент, смысл которого заключался в твердой уверенности, что "мадам, несомненно, изобрела машину времени, ибо всякий раз компенсирует свое долгое отсутствие в свете числом скинутых лет, прямо совпадающим с длительностью этого периода". Вслед за этим он склонился над еe рукой, застыв губами буквально в миллиметре от Лелиного платинового с вкраплениями некрупных изумрудов браслета - быстро скосив глаза, Гутман просто поразился подобной точности!
Дальше, правда, все пошло немного проще: оказалось, что в данном случае "уничижение вовсе не паче гордости", а потому для более удобного участия в дискуссии - в чем именно она будет состоять, не сообщалось - их попросили пересесть поближе вперед, представив на выбор первый ряд или даже президиум - народ, мол, должен же знать своих героев! Благоразумная Леля выбрала все же партер, и они уселись почти напротив председательского стола, разделив, как по мановению волшебной палочки, оказавшийся свободным первый ряд еще лишь с одной парой по другую сторону прохода.
- Ага, ага! - не удержался Гутман, чуть пихнув Лелю в бок. - Говорил же я тебе, кто тут героями будет!
- Ну, конечно же ты, дорогой! - уютно улыбнулась Леля.
- Мы, - поправил ее Гутман, - мы! Кто я без тебя, как не ноль! А ты как раз та единица, которая делает нолик двузначным!
- Фантазер ты, фантазер! - снова улыбнулась Леля. - Век бы слушала!
- Ну, так в чем же дело! - немедленно и с готовностью отозвался Гутман. - Времени у нас полно: и сегодня, и... и вообще!
- Именно, а ты говоришь - ноль! Ты не ноль, - веско сказала Леля, - ты петушок!
- Какой еще петушок? - насторожился Гутман.
- Известно, какой: масляна головушка, шелкова бородушка и золотой гребешок. Но главное - хвост!
- Хвост? Хвост-то тут причем?
- А как же, обязательно хвост! Да какой еще: красно-сине-зелено-черно-золотой с переливами и крутой завивкой! Просто-таки радуга, а не хвост! А все серые курочки вокруг только и делают, что ему до земли кланяются!
- Хвосту то есть? - подозрительно уточнил Гутман.
- На личное усмотрение! - продолжала веселиться Леля. - Которые - хвосту, которые - гребешку, ведь золотой как-никак. В общем, это вполне себе демократический курятник! Ах, ваше сиятельство, да не хмурьтесь вы так! - прервала она себя на полуслове, заметив вытянувшуюся физиономию Гутмана. - Простите уж за ради праздника глупое квохтанье, вы же сами знаете: уж одна-то из этих куриц за своим петухом хоть на край света, хоть в суп и сегодня, и вообще!
Воровато стрельнув глазами по сторонам, она нежно поцеловала Гутмана, быстро стерла остаток помады с его щеки и отпрянула от ответного:
- Тише, тише, тише, народ смотрит! И легионер твой знакомый снова к нам направился.
Однако же на этот раз их новый старый знакомый, державший в руках большой блокнот и лишь мимолетом улыбнувшийся на ходу. направился к их соседям на левой стороне ряда. Присев на краешек кресла, он принялся о чем-то вполголоса беседовать с ними, то и дело согласно кивая головой и делая быстрые пометки в блокноте. Его коллеги по президиуму тоже куда-то разбрелись, и их опустевший стол напротив выглядел теперь никчемным и осиротевшим. Позади продолжали негромко, но все еще довольно бодро жужжать; собрание никак не желало начинаться, и Гутман вдруг ощутил какую-то странную неприкаянность.
"Зачем я тут? Отчего тут сижу?" - вдруг впервые за вечер спросил он себя. Родившаяся сама собой фраза показалась удивительно знакомой, и точно - он тут же припомнил: Цинциннат на эшафоте, конечно! "Ну, его, допустим, на казнь приглашали, - не отставал от себя Гутман, - а меня, меня-то куда?" - "А в чем разница, - быстро ответил кто-то внутри, - и казни, и плахи разные бывают - тебе ли не знать!
"Господи, вот уж чушь - так чушь, и придет же такое в голову!" - Гутман едва не топнул ногой от досады. - Поистине: в чужой пир да со своим доморощенным похмельем! Он привстал, осмотрелся, машинально отметив при этом, что именно так описано и начало освобождения Цинцинната от его докучливых палачей, но не желая больше размениваться на сравнение и очные ставки худосочных совпадений, тут же затоптал от пожара подальше этот тлеющий уголек и принялся рассматривать зал в поисках знакомых.
Гул, между тем, все же постепенно утихал; хождение взад-вперед почти прекратилось, и гости, разобравшиеся, наконец, со своими местами, теперь негромко общались в основном с ближайшими соседями. Последние ряды так и остались совсем пустыми, а незанятые места на других были странным образом расположены почти симметрично относительно центрального прохода. От нечего делать Гутман начал прикидывать, какие минимальные передвижения публики были бы необходимы для полного упорядочивания картины в целом. Своим, первым, рядом он хотел заняться после, так как соседей по другую сторону теперь заслоняло несколько человек из президиума, стоявших в проходе, и потому для начала мысленно переместил на пару кресел вправо пожилую даму в явно не по возрасту открытом платье, сидевшую неподалеку наискосок от него. Так, очень хорошо - теперь первые несколько рядов становились абсолютно зеркальными. Oн пошел дальше, но в этот момент дама, беспокойно поерзав, действительно пересела в "уготованное" ей кресло, как-то беспомощно разведя при этом руками и неуверенно взглянув на Гутмана, словно проверяя, правильно ли поняла его геометрические рассуждения, а тот, разом забыв все приличия, сам в свою очередь в упор уставился на нее, оторопев настолько, что даже не обратил ни малейшего внимания на возвращающегося за стол Президиума знакомого, который, напротив, что-то шепнул ему, слегка потрепав при этом по плечу. Впавший в неожиданный ступор Гутман смотрелся, должно быть, на редкость глупо, но положение спасла Леля, ловко ввернувшая несколько быстрых фраз, а потом объяснившая Гутману, что ожидали, оказывается, специального представителя Президента Республики, который непременно обещал быть к началу собрания, да немного задержался в пути, но сейчас, мол, уже в соседней комнате и вот-вот передаст всем собравшимся приветствия и наилучшие пожелания от своего шефа-небожителя.
Ах, вот как! Ну, в добрый час, в добрый час - отказавшись от места в Президиуме, Гутман тем не менее чувствовал себя одной из ключевых фигур собрания и теперь вовсе не хотел даже на короткое время разменивать свое участие в нем на сомнительные психологические и геометрические упражнения и, возможно, еще более сомнительные объяснения их странных результатов. Он машинально покосился влево - туда, где находилась Бог знает по чьему велению или хотению пересевшая дама. Да, вот именно: сомнительные и построенные к тому же еще и на неважном глазомере - ведь вот каких-нибудь пять минут назад пара, делящая с ними первый ряд и попавшая теперь в поле зрения, определенно казалась ему сидящей куда дальше от прохода, чем сейчас.
"Фу, до чего же феерическая чепуха иногда в голову лезет, просто стыд и срам, стыд и срам! Мало ли какие узоры или геометрические мотивы в толпе разглядеть можно, да и вообще, что за разница: ближе - дальше, симметрично - не симметрично! - обругал себя Гутман и тут же, не сделав ни малейшей паузы, небрежно поинтересовался у Лели:
- Слушай, ты случайно не заметила, наши соседи, - он коротко мотнул головой влево, - они не пересаживались на другие места?
- Кто, эта крашеная шатенка с мужем? - Леля, слегка наклонившись вперед, выглянула из-за Гутмана в сторону прохода. - Да, пересаживались, только что пересаживались, пока ты кого-то там в зале высматривал. Да еще, знаешь, так странно: прямо во время разговора с этим, ну, председателем что ли, или как там его. Вот прямо ни секундочки подождать не хотели или просто по другую сторону от него приземлиться, коли так вдруг приспичило, - так тут и ему самому тоже подвинуться пришлось. А что?
- Ах, вот даже как - внезапно, стало быть! - не удержался Гутман. - И сидит теперь муж означенной крашеной шатенки, как и я, точно в шестом кресле от прохода?
Леля удивленно вскинула брови, молча встала, дважды сосредоточенно пересчитала места, помогая себе короткими кивками, снова села и неуверенно улыбнулась:
- Это что же, игра такая новая салонная "Всяк сверчок знай свой шесток"?
- Так шестой этот шесток или нет? - не отставал Гутман.
- Ты будто мои способности считать до десяти проверяешь! Ну, шестой, конечно, шестой, а у меня и жены его - соответственно седьмые! Да что из того-то?
Гутман вовсе не собирался заселять Лелину головку своими доморощенными и эфемерными тараканами, но найденное ею слово "игра" показалось ему вполне точным описанием ситуации, а так как президентский Меркурий все еще витал где-то в кулуарных облаках, то он, недолго думая, решил-таки рассказать о своих мысленных экспериментах и их итогах. Леля выслушала его вполне благожелательно и лишь в конце, когда он, упоминая об обмене взглядами с пересевшей дамой, заикнулся о гипнозе, посоветовала не брать на себя лишнего.
- Как лишнего, как лишнего! - запротестовал задетый за живое Гутман. - Да я вообще ничего не желаю на себя брать. Но разве не интересно хотя бы попытаться объяснить то, что мы сейчас с тобой видели - пусть и на живульку! Шутки ради! Забавы для! Бог с ним, с гипнозом - я его только к слову упомянул, а сам вообще никогда особо в эти фокусы не верил, ты сама прекрасно знаешь. Hо ведь старушенция-то моя, действительно на новое место пересела, едва я об этом подумал. А про соседей я и вовсе ничего не знал, мне только показалось, что они вначале намного дальше от нас сидели, а ты потом подтвердила... Постой, постой, постой! - он круто осадил и ошеломленно взглянул на молчавшую Лелю. - Ты вон меня фантазером называла, так, может, ты думаешь, что я это все нарочно сочинил, а на самом деле все наоборот: просто увидел, как соседи поудобнее устраиваются, и из этой ерунды аж загадку века придумал, да еще и других пристегнул, которые вообще ни сном, ни духом и с места не двигались! Нет, ты не молчи, не молчи! - продолжал он яриться, заметив сияющие Лелины глаза, - ты не улыбайся и не увиливай! Ты прямо скажи, фантазер я или нет?
- Фантазер! - гордо кивнула Леля. - Да еще какой горячий! Потому и люблю! Я, дорогой мой, ни секундочки не сомневаюсь, что ты из каких-то перемещений нескольких первых встречных роман сочинить сможешь, а для повести так и вовсе пары слов и движений головой довольно будет. Только не распаляйся уж так понапрасну, - она накрыла своей ладошкой гутманову руку, - я ведь тоже все видела - ну, я имею в виду, КАК именно они пересаживались, и сама же сказала, что это престранно выглядело, будто их гнало что-то или совсем уж невтерпеж было! Так что в этом случае, - Леля положила правую руку на сумочку, словно на библию, а правую торжественно подняла вверх, - в этом случае: "Невиновен, ваша честь!"
- Только в этом случае? - спросил немного успевший прийти в себя Гутман.
- По остальным назначены дополнительные следственные мероприятия, - веско сказала Леля, снова поднялась и принялась неторопливо осматривать зал, то и дело комментируя увиденное короткими фразами, будто расставляя замечания на полях какого-то отчета.
- Так, два ряда за нами сплошь заняты - тут и обсуждать нечего... Ага, в обеих половинках следующего по одному пустому месту; оба как раз у прохода, зеркальненко этак... А-а-а, вот, бабульку твою нашла. Платье смелое, даже очень, а вид - затравленный: в сиденье вжалась, в подлокотники вцепилась...
- Вот видишь, - вставил Гутман, - улика!
- Даже и не косвенная, - спокойно отозвалась Леля. Откуда ты знаешь, может, она пытается вспомнить выключила утюг перед уходом или нет и картины пепелища на месте родного дома в воображении рисует!
- А на новом месте у нее память лучше работает?
- А на новом месте ей фото на стендах лучше видны будут! Или дует меньше. Или соседи тише, а она как раз домой звонить собралась - поинтересоваться, как пожар тушат.
- Ну, знаешь, - не выдержал Гутман, - такими утюгами все на свете объяснить можно.
- А разве я тебе с самого начала не советовала лишнего на себя не брать? - немедленно отозвалась Леля.
Она еще раз медленно перешерстила взглядом весь зал, приветственно помахала кому-то рукой и, наконец, уселась на место, удовлетворенно вздохнув.
- Ну как, - заинтересованно наклонился к ней Гутман, - есть с чем в прокуратуру идти? Аресты будут?
- По неофициальным данным, - Леля подняла вверх указательный палец, - неофициальным, но из достойных доверия источников, тот, кто по чьему-то велению занимался симметричной перепланировкой расположения собравшихся, подошел к своей работе крайне халатно.
- Ах вот как!
- Да, именно так! Строгая античная лаконичность и законченность форм наблюдаются лишь в первых рядах, дальше же имеют место быть разброд и шатания типа "кто смел, тот туда и сел". А потому ему - сомнительная, кстати говоря, рифма "ему - потому", ты не находишь? - так, вот ему поставлено на вид: "не брать на себя лишнего" и заботиться в первую очередь о наиболее близко к нему расположенных участницах собрания, а не о молодящихся прапрабабушках с их не выключенными утюгами. В общем - состава преступления не выявлено! Вольно! Можно расслабиться и оправиться! Об исполнении - не докладывать!
- Полностью оправдан, стало быть? Вот это по-королевски, даже, я бы, сказал, по-императорски. Впрочем, что я - подобной щедрости не проявляли ни Наполеон, ни даже Франциск I !
- О ваших подельниках мы поговорим позже, - сухо промолвила Леля.
- Hy, какие же они подельники? Они, уж если на то пошло, "пожильники" - квартировали, то есть, здесь, в Фонтенбло, в разное время и в разных частях дворца - я же тебе рассказывал.
Посмотрев друг на друга, они откинулись на спинки кресел и одновременно захохотали: Леля, вполне довольная своей веселой болтовней, пародирующей обычные, пышные гутмановские периоды, а тот, в свою очередь, испытав странное облегчение от того, что мерещившиеся ему необъяснимые чудеса все же не простирались дальше нескольких рядов.
Глядя на их веселье, заулыбались и за вновь уже занятым столом Президиума, в середине которого, имея ошую и одесную несколько коллег рангом пониже, восседал орденоносец-легионер. Перехватив взгляд Гутмана, он показал на часы и поднял вверх два пальца - мол, сейчас-сейчас, буквально через пару минут начинаем.
Волнение и ропот в зале между тем почти улеглись. Появившийся откуда-то из-за стендов служитель с саламандрами на лацканах быстро расставил на столе таблички с именами и должностями членов президиума и снова скрылся - теперь уж за небольшой дверью в торце зала. Pядом с нeй возвышались огромные, роскошные, позолоченные и, удивительным образом, лишь сейчас замеченные Гутманом напольные часы в стиле ампир, которые вполне могли помнить еще, пожалуй, самого Наполеона. Исполин, наверное, двухметрового роста имел кучу циферблатов, тяжелый, тускло-золотой диск маятника и огромную, с чувством собственного достоинства едва ли не неторопливо путешествующую по кругу, секундную стрелку, так что должен был сразу бросаться в глаза, а вот поди ж ты.... В другое время Гутман с удовольствием даже издали оценил все его стати, но сейчас часы почему-то неприятно поразили eгo: по какой-то странной ассоциации, oн вдруг сообразил, что в своих рассуждениях о симметричном перераспределении собравшихся не успел двинуться дальше самых первых рядов, отмеченных теперь Лелей как полностью упорядоченных, а о следующих, по ее мнению, пребывающих и теперь в первозданном хаосе, вообще говоря, даже не задумывался. Ни с того, ни с сего ему даже померещилось, что эти вдруг обнаруженные им наполеоновско-императорские часы в чем-то удивительно похожи на часть публики, быстренько рассевшуюся по симметричному ранжиру, но тут мелодично пропел гонг и собравшимся объявили, что поздравить их прибыл специальный представитель Президента Республики.
------------------------------------------------------------------------------------------
Слушал его Гутман вполуха. Он прекрасно понимал, что обсуждение заявки на внесение дворцово-паркового ансамбля Фонтенбло в "Золотую Книгу ЮНЕСКО" есть событие прежде всего политическое, а потому не ожидал с официальной стороны никаких откровений. Но уже из простой вежливости к выступающему, которого Гутман неплохо знал лично и искренне считал человеком дельным и отнюдь не демагогом, он, безусловно, не позволил бы себе ни тени показной развязности или неуважения. Однако, сейчас им - и чем дальше, тем больше - овладевало абсолютно дикое и абсурдное желание: подойти к часам у двери и убедиться на деле в их реальном существовании. Гутман понятия не имел, какого рода экспертиза была бы в данном случае уместна и необходима: достаточно ли будет, например, слегка постучать по футляру часов костяшками пальцев или колотить следует гораздо сильнее по его собственной голове? Никак не умея дать себе в этом отчет, он все же надеялся, что какие-нибудь следственные мероприятия, как прекрасно выразилась с четверть часа назад Леля, позволят ему "расколоть" часы - ведь, в конце концов, претензия у него к ним была всего одна-единственная: почему они не соизволили показаться ему на глаза сразу же, а затаились до времени в ожидании неизвестно чего. Это было похоже на сонное наваждение, существующее по своей собственной, совершенно не совпадающей с реальной, но абсолютно железной логике, а потому кажущееся сновидцу абсолютно непреложным и необоримым.
Тихо, как только мог, он поинтересовался у Лели, когда именно заметила она часы у дверей, но в ответ получил лишь недоуменный взгляд да прижатый к губам указательный палец: ее, совершенно очевидно, повестка дня интересовала сейчас куда больше генезиса каких-то там часов, на которые она до сих пор, скорее всего, вообще никакого внимания не обращала. Такой минутно-отрицательный результат показался Гутману вполне положительным в стратегическом смысле: дальнейшие очные ставки, буде они вообще воспоследуют, следовало проводить крайне тактично и осмотрительно, дабы не выставить себя на посмешище навязчивыми и не совсем нормальными вопросами.
Сейчас он очень хотел, чтобы между официальным приветствием и заявленным в программе вечера непосредственно после него фильмом был бы объявлен хотя бы двух- трехминутный перерыв. Hо, увы, теперь собрание шло как по маслу, и аплодисменты к заключительному крещендо оратора почти совпали с меркнущим в зале светом и почти не слышным скольжением деревянных панелей торцевой стены зала, за которыми открылся большой экран.
Пятнадцатиминутный фильм был составной частью заявки. Гутман, в общей сложности пару месяцев работавший над ним в качестве консультанта, знал его наизусть и к последующему обсуждению был готов в любую минуту. Куда бОльшую головную боль причиняла ему теперь его собственная внутренняя дискуссия по поводу злосчастных часов. Да что там злосчастных! Теперь, когда на них падали постоянно меняющиеся световые и цветовые блики и сполохи с экрана, они чуть ли не посекундно представали в каком-то новом обличьи, выступая из полутьмы зала то одной гранью или углом, то другой - словом, жили своей собственной жизнью. Гутман жe, который никак не мог оторваться от них, словно находился под гипнозом, готов был назвать их чуть ли не проклЯтыми или, пожалуй, прОклятыми, словно это был дух или привидение.
Это сравнение тут же натолкнуло его на совсем уж сумасшедшую идею, заставив вовсе забыть о фильме, где как раз рассказывали о плакучих ивах, высаженных десять лет назад у конца главной аллеи уже во вполне взрослом и раскидистом виде согласно его, Гутмана, плану и на основе его же архивных изысканий, доказавших, что именно таким и был парк после очередных преобразований в начале XIX века - именно к этому состоянию в конце концов решено было его вернуть.
Прекрасно понимая, что все его теперешние рассуждения несколько отдают серой и чернокнижием, но будучи не в силах от них отделаться, он быстренько объявил их забавным и ничего не значащим упражнением в демонологии и решил представить себя этакими часами, тихим и спокойным музейным объектом, в который, однако, время от времени вселяется некий бес пробуждающий их к жизни. Tаковой бес, на взгляд Гутмана, являлся существом мелкотравчатым, зависимым и на большие свершения и поступки сам по себе не способным - его, в свою очередь, тоже еще надо было оживлять или, там, как-то активировать, что-ли. Эту систему толчков и взаимодействий, которые - пусть даже и в сказке - способны вдохнуть жизнь в старый-престарый музейный экспонат, Гутман и решил смоделировать на самом себе. Тут oн даже немного поколебался, не следует ли, ради чистоты эксперимента, представить себя уж сразу этим бесом, но, в в конце концов, решил все же ограничиться часами - излишество, как известно, вредит!
Сказано - сделано! Гутман закрыл глаза, вжался поплотнее в кресло, попытался полностью отключиться от перевалившего на вторую половину фильма и принялся медитировать.
Вот стоят они, сохранившиe гренадерские стать и выправку, в прекрасной, изысканно убранной, музейной зале в окружении других давным-давно вышедших на покой ветеранов. Вернее, не стоят, а дремлют, так в полусне и продолжая по двухвековой привычке исправно и безукоризненно отсчитывать секунды и рассыпаясь ежечасно тонким, чуть дребезжащим, золотым звоном. Иногда в залу водят экскурсантов, и тогда сквозь дрему он неодобрительно качает из стороны в сторону тяжелым маятником: "Ну и людишки нынче пошли: все до одного хлипкие, тонкие, ни героического начала, ни бриллиантов, ни орденов с лентами! Да и дамы при свечах куда как грациознее смотрятся!"
Гутман перевел дух и попытался скосить глаза куда-то вовнутрь себя: ладно ли получилось? Судя по тому, что он окончательно запутался в личных местоимениях "он" и "они", выходило пока неплохо. Теперь оставалось самое главное: решить, догадаться, почувствовать, что за механизм замедленного действия, спрятанный внутри часов и вместе с ними пребывавший до поры до времени в летаргии, мог, внезапно очнувшись, пробудить их настолько, что они оказались способны попадаться на глаза уже только по своему собственному разумению. Он мельком взглянул на экран. До конца оставалось минут пять с хвостиком, и надо было спешить, ведь потом его могут просто засыпать вопросами - до часов ли тогда будет! И он снова с головой нырнул в прерванные размышления. Итак, дано: часы, сделанные явно в наполеоновскую эпоху и стоявшие если и не в личных покоях императора, то во всяком случае тысячи раз видевшие его и весь ослепительный, невероятный и незабываемый блеск Империи. Найти: что или кто - Гутман склонялся тут скорее к слову, чем к делу- может в принципе "оживить" их, коли уж мы находимся в сказочных координатах и волшебных граничных условиях?
"Боже ты мой! - забывшись, он чуть было не хлопнул себя ладонью по лбу. - Боже ты мой, да о чем тут вообще думать - ведь совершенно же ясно: "сезамом" могло быть только имя самого императора - все остальное было бы неизмеримо мельче и немощнее. Ну да, ну да, вот и стихотворение такое есть: "В двенадцать часов по ночам из гроба встает барабанщик..." Встает-то он именно по зову Наполеона, а как же! Там - барабанщик, тут - часы; там - из могилы, тут - из комы; принцип один и тот же - никакой существенной разницы!"
Так! Так, так, так, так, так! Впрочем, так, да не так! В фильме, конечно, Бонапарт и его эпоха упоминались не раз, причем часто с подачи Гутмана, но ведь часы-то он заметил еще раньше - до того, как фильм начался, и даже до вступительной речи президентского посланника, хотя Гутман все равно был твердо уверен, что часы - это его личный феномен, и не собирался делить его с каким-либо другим вызывателем духов.
Но при чем же тут, в самом деле, Наполеон, ежели они с Лелей болтали о симметрии зала, о собрании и собравшихся, а исторических тем вовсе не касались?
-Ах, сударь, сударь, - кто-то словно мягко взял Гутмана под руку, - вы рассудите, вы вспомните: не вы ли сами обращали внимание вашей спутницы на необыкновенную щедрость императора! А потом уж, наверное, и минуты не прошло, как...
- Вот! Вот оно! Вот! - трижды подряд бухнуло Гутманово сердце. - Как же я сразу-то не сообразил! Воистину: как аукнется, так и откликнется! Или, скажем, привидится. Я там, конечно, на одном дыхании еще и доброго короля Франсуа упомянул, но, с другой стороны, его саламандры нас тут с самой первой секунды окружают, а золотых пчел до сих пор нигде видно не было - вот часы и появились - специальным представителем императора, так сказать. Теперь только бы побыстрей до них добраться! - он с тоской посмотрел на экран. - Черт побери, да кончится когда-нибудь этот фильм или нет! Впрочем, ведь после него сразу же обсуждение и дискуссия начнутся, игры всякие в вопросы и ответы! Вот незадача - неужто же мне теперь весь вечер в этом кресле проводить, точно гребцу на галерах!
Любые каприз и истерика по сути своей безальтернативны. Скажи сейчас кто-нибудь Гутману, что он уподобляется избалованному ребенку, который ревет во все горло и топает ногами, требуя немедленно, теперь же, сию секунду полюбившуюся игрушку, он бы, конечно, только лишь рукой отмахнулся. Никаких резонов, никаких увещеваний не существовало для него в этот момент, словно он опасался, что часы, раз им замеченные не доживут до конца собрания и снова исчезнут, теперь уже навсегда. И уж совершенно точно, даже себе самому, он не смог бы отдать отчет, что же именно собирается он делать, убедившись наконец в абсолютной телесности часов и их реальном и безотносительном к нему существовании. Какое там! Они были сейчас для Гутману единственным магнитом, средоточием всех мыслей и желаний, а категорий "потом", "затем" и "зачем" просто не существовало вовсе. Бог знает, до чего бы дошел он в своем кипении, но тут экран потух.
Одновременно с ним погасли несколько тусклых светильников по боковым стенам зала, в котором на мгновение воцарилась почти полная темнота, прореженная лишь призрачным мерцанием указателей выхода на дверях в приемную залу позади них, но их света хватало лишь на последние несколько рядов, все равно не занятых. В зале заохали, зашумели, и он то тут, то там засверкал быстрыми вспышками мобильников. Несколько человек нескладно, но хором пошутили о хорошей примете, когда за провалом генеральной репетиции следует оглушительный успех премьеры. За столом президиума открыли планшет, немедленно озаривший грудь и плечи обоих знакомых Гутмана. Головы их по-прежнему были почти не видны, отчего они казались ожившими и телесно не комплектными античными статуями, найденными при раскопках.
- Дамы и господа! - раздался громкий, спокойный голос председателя. - Мы просим прощения за небольшую заминку на подстанции во Дворце. На ее устранение уйдет максимум 3-4 минуты. Мы просим всех оставаться на своих местах и сохранять полное спокойствие!
"Сейчас или никогда!" - мгновенно отреагировал Гутман. Он наклонился к уху Лели и, легонько пожав ее руку, прошептал:
- Подожди меня здесь, я сейчас, я быстро!
- Куда ты? - удивленно прошелестела Леля.
- Я сейчас, я быстро, я на секунду, - упрямо и односложно повторял Гутман, боясь потерять время на объяснения.
- Да что же это тебе так приспичило-то в полной темноте? - уже довольно обеспокоенно спросила Леля. - Тебе плохо? Сердце? Живот? Через пару минут свет включат.
- Тогда уже поздно будет! - мотнул головой Гутман, плохо соображая что говорит и делает. Он сделал попытку встать, но Леля крепко вцепилась в его руку.
- Не пущу одного! Ты упадешь и расшибешься!
- Леля, мне нужно, мне очень нужно! Ты прекрасно знаешь, что я вижу в темноте, почти как кошка. И вообще, со мной все в порядке, но нужно кое-что проверить.
- Не пущу! Или вдвоем, или я.., я..., я вообще закричу сейчас!
- О, Господи, этого еще не хватало! Ну, хорошо, только тихо, очень тихо! - мгновенно решил Гутман и они, пригибаясь, будто под обстрелом, огибая подиум со столом президиума, тихонько двинулись к задней стене зала: Гутман впереди, а Леля, ничего больше не спрашивая, но цепко держа его за руку, на полшага сзади и неожиданно мягко и уверенно, словно и у нее, как у Гутмана, открылась способность к ночному зрению.
В их части зала светляки мобильников были рассыпаны довольно скудно, планшет на председательском столе повернут в обратную от них сторону, но Гутмана абсолютно не волновало, как хорошо и отчетливо видны они со стороны и видны ли вообще. Да зажглись сейчас внезапно свет, он все равно не повернул бы обратно, не дойдя до часов, у которых они оказались через десяток секунд.
Их корпус очень слабо мерцал в темноте, выставляя из нее наружу лишь несколько граней и фронтон навершия. Но два большие циферблата, показывавшие, верно, какие-то там фазы небесных светил, поблескивали немного увереннее. Скрытые под карнизом фронтона, они, как два огромных глаза великана, исподлобья были нацелены на Гутмана несколько сверху вниз, словно спрашивая: "Ну, дошел, добрался - молодец! А дальше что?"
"А, действительно, что?" - повторил про себя Гутман. - Часы, несомненно, существуют, и? Ладно, покамест разведка закончена, надо возвращаться, а то неровен час, свет зажгут!"
- Он хотел было скомандовать отход, но, случайно посмотрев на дверь за часами, застыл, как громом пораженный: дверь, обычная, стандартная дверь со стандартной же рамой и глухими филенками, раздавалась вширь и вверх, тут же покрываясь ампирной резьбой, которая, будто шитье на мундире и несмотря на почти полную темноту, отливала тусклым золотом. Наверху каким-то неведомым гербом стали завязываться сказочные грифоны, и тогда Гутман, абсолютно не отдавая себе отчет, с сомнамбулической уверенностью нажал на широкую ручку с оскаленной львиной мордой и, обняв Лелю за плечи, тихонько шагнул вперед, а затем так же бесшумно притворил за собой тяжелую створку.
Теперь они очутились в совершенно кромешной тьме, по сравнению с которой темный-претемный конференц-зал позади казался едва ли не залитым ярким светом. Умница Леля, по-прежнему ничего не переспрашивая, плотно прижалась к Гутману, и так они простояли с минуту, привыкая к полной тушине, дополнявшей мрак в комнате и делавшей ее оттого бездонной и безграничной пещерой. Но тут позади негромко щелкнуло, и замочная скважина немедленно осветилась: в зале наконец-то включился свет.
- Назад, - тихо шепнула Леля, слегка потянув Гутмана за рукав.
И действительно, еще не поздно было вернуться, удовлетворив затем праздное любопытство публики какими-нибудь полувразумительными полусказками, на которые Гутман всегда был горазд даже экспромтом, но сейчас он словно впал в ступор, ибо во второй раз за вечер оказался захвачен врасплох все тем цинциннатовым вопросом: "Зачем я тут? Отчего тут стою?''
Он переминался с ноги на ногу, теряя драгоценные секунды и не в силах решиться ни на что вообще, но вдруг заметил, что проникший к ним через замочную скважину узкий световой пучок не совсем терялся в темноте, но крохотной лазерной указкой выделял где-то впереди еще одно еле заметное пятнышко света, со стороны которого до них теперь долетал шум, чуть слышный, но явно разбитый на неясные ритмические фразы. Лучик явно очень старался показать им что-то, и Гутман решил послушаться его совета - возвращаться сейчас назад показалось ему сейчас невыразимо скучным, и еще он почувствовал, что ему совершенно безразлично, хватятся ли их в зале.
Осторожно шаркая ногами, чтобы не споткнуться, и едва не держась за лучик, как за путеводную нить, они гуськом двинулись вперед. Уже через пару шагов Гутману стала заметна дверь, лежащая почти напротив оставленной ими позади. В нее и упирался пучок света, и из-за нее же неслись все еще приглушенные, но ставшие теперь уже хорошо различимыми такты музыки.
" Ну, и что теперь?" - подумал Гутман и нерешительно застыл перед дверью.
- Вперед, сыны Отчизны милой! Мгновенье славы настает! - негромко пропела Леля.
- А ты со мной? - еле слышно выдохнул Гутман.
- Я всегда буду с тобой, - нежно ответила Леля.
- Тогда вперед! - убежденно повторил Гутман, поцеловал Лелю, толкнул дверь и застыл в изумлении.
Перед ними простирался огромный, роскошно убранный, двухсветный зал, жарко освещенный сотнями свечей в золоченых витых канделябрах по стенам и в хрустальных соцветиях огромных люстр. С хоров над головой гремела музыка, а прямо на них лихой кавалерийской атакой Мюрата летела быстроногая, сумасшедшая кадриль, ослепительно сверкающая позументами, жемчугом и бриллиантами орденов и диадем.
--------------------------------------------------------------------------------------------
- Франция сегодня не танцует? - раздался позади них вкрадчивый голос Меттерниха.
- Вот лиса, так лиса! - не разжимая губ, процедил Гутман, оборачиваясь и готовясь сказать уже ответную любезность, но Оливия опередила его:
- Австрия оставила бильярдный стол только ради того, чтобы сказать это?
- Графиня, я сегодня - частное лицо, - Меттерних склонился над рукой Оливии. - Ваша же красота принадлежит Империи вне зависимости от вашего статуса!
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ