Каждый вечер, как только я закрывала глаза и пыталась задремать, я видела во сне мою малышку: она смеялась, что-то радостно мне рассказывала. Сегодня ее впервые и отводил, и забирал из садика папа. Я боялась даже подумать о том, как она восприняла то, что я исчезла. Как только я начинала себе это представлять, в горле вставал ком и подступали слезы. Я надеялась, что скоро снова окажусь дома. «Ничего, – думала я. – Меня же стабилизировали, скоро я вернусь, и мы снова будем вместе».
Мама, когда приходила меня навещать, рассказывала, что дочка, конечно, грустит без меня, но ей объяснили, что я с братиком в больнице.
Ей было всего два годика, а детей до четырнадцати лет в роддома не пускают. И если маму и мужа я видела регулярно, то с дочкой мы не виделись вообще. За эти три месяца мама для дочки превратилась в голос из телефона... Вроде что-то родное, но такое далекое и неуловимое. Она рассказывала мне в трубку, как прошел день, во что играла в садике, что делала на прогулке. Говорила, что делает сейчас дома, как играет, как не помещается фигурка мишки в машинку, как поет Хрюша в музыкальной ферме. И всегда в конце разговора она как бы подытоживала:
– Мама, иди домой!
Ей без меня тоже было плохо, я чувствовала. Но так складывались обстоятельства, ничего не поделаешь.
Мама рассказывала потом, что первые несколько дней после того, как я попала в больницу, дочка меня везде искала, ходила по всей квартире, везде заглядывала, звала. Никому не разрешала брать мою чашку, из которой я обычно пью чай. Я видела ее во сне каждую ночь. Конечно, я не думала тогда, что мы так нескоро увидимся.
