Глава 1: "Светлый Хару"
Хару было пять лет, и мир вокруг него казался сотканным из света и смеха. Лето в их маленькой деревне было мягким, как тёплое дыхание ветра, что ласкал траву на полянах и колыхал листья старого дуба у дома. Солнце вставало каждое утро, золотя крыши, и его лучи пробивались сквозь деревянные ставни, падая на лицо мальчика, пока тот ещё нежился в постели. Он просыпался от этого света, от шороха листьев за окном и от далёкого пения птиц, что звенели где-то в саду. Его маленькая комната пахла деревом и свежим хлебом, который мать пекла по утрам, и этот аромат был первым приветом нового дня.
Мать Хару звали Акико — женщина с мягкими чертами лица и глазами, в которых всегда дрожал тёплый свет. Её голос был словно журчание ручья, спокойный и нежный, и каждый вечер, когда солнце садилось за холмы, она садилась у кровати Хару с книгой сказок. Книга была старой, с потёртой обложкой, но для Хару она была сокровищем. Акико открывала её, и её голос начинал рассказывать о драконах, что охраняли горы, о принцессах, что танцевали с ветром, и о героях, что находили свет в самых тёмных уголках мира. Хару лежал, завернувшись в одеяло, и смотрел на неё, как на волшебницу, что оживляла слова. Его маленькое сердце билось в такт её рассказу, наполняясь радостью и покоем. Когда он засыпал, убаюканный её голосом, Акико наклонялась и целовала его в лоб — нежно, едва касаясь, как будто боялась нарушить его сон. Этот поцелуй был последним теплом дня, и Хару уносился в сны, где он сам был героем её сказок.
Утро приносило отца — Кента, высокого мужчину с широкими плечами и улыбкой, что могла растопить любой холод. Его руки были сильными, но всегда ласковыми, когда он поднимал Хару с кровати и кружил по комнате под его заливистый смех. "Вставай, мой маленький воин!" — говорил он, и его голос гудел, как далёкий гром, но был полон любви. После завтрака — горячих лепёшек с мёдом и молока — Кента брал Хару за руку, и они бежали на поляну за домом. Трава там была мягкой, словно ковёр, а воздух полнился запахом цветов и земли. Лёгкий летний ветерок касался их лиц, принося прохладу, и солнце сияло над головой, будто одобряя их игру.
Хару бежал впереди, его босые ноги мелькали по траве, а смех звенел, как колокольчик. Кента притворялся, что не может его догнать, делая большие, неуклюжие шаги и громко ворча: "Ох, ты слишком быстрый, Хару! Я сдаюсь!" Но потом он ускорялся, и Хару, взвизгивая от восторга, чувствовал, как сильные руки отца подхватывают его под мышки. Кента подкидывал его вверх, к небу, к солнцу, и Хару казалось, что он летит — свободный, невесомый, полный счастья. Ветер трепал его волосы, солнце слепило глаза, а сердце колотилось от чистой, незамутнённой радости. Когда он приземлялся обратно в объятия отца, то смеялся так громко, что птицы в ветвях дуба взлетали в небо.
Акико сидела в тени дерева, её длинное платье колыхалось на ветру, а в руках она держала корзинку с вышивкой. Но игла лежала без дела — она смотрела на мужа и сына, и её улыбка была мягкой, как утренний свет. Её глаза блестели от счастья, и время от времени она поднимала руку, чтобы поправить выбившуюся прядь волос, но взгляд не отрывался от них. "Осторожнее, Кента!" — кричала она с притворной строгостью, но голос её дрожал от смеха. Хару оборачивался к ней, махал рукой и кричал: "Мама, смотри, я лечу!" Она смеялась в ответ, и этот звук был для Хару как музыка — чистая, тёплая, родная.
Они проводили так часы. Кента рассказывал Хару истории о том, как он в юности ловил рыбу в реке или строил дом своими руками, а Хару слушал, широко раскрыв глаза, чувствуя себя частью чего-то большого и важного. Иногда они просто лежали на траве, глядя в небо, где плыли белые облака, похожие на мягких барашков. Хару тыкал пальцем в небо и говорил: "Это дракон, папа!" Кента смеялся: "Точно, сынок, и он охраняет нас". Акико подходила к ним, садилась рядом и клала голову на плечо мужа, а Хару забирался к ней на колени. В такие моменты мир казался бесконечным, а счастье — вечным.
Дни текли неспешно, и каждый был полон тепла. Утром Хару помогал матери собирать цветы в саду, его маленькие пальцы осторожно срывали лепестки, а она учила его их названиям: "Это хризантема, Хару, а это — сакура". Он повторял за ней, старательно выговаривая слова, и гордился, когда она хвалила его. Вечером, после ужина, они сидели у очага, и Кента играл на старой лютне, а Акико подпевала тихим голосом. Хару хлопал в ладоши, не попадая в ритм, но это никого не волновало — смех заполнял дом, как свет.
Это было время, когда Хару не знал боли, не знал страха. Его мир был окружён любовью — нежной заботой матери, сильной поддержкой отца, их улыбками и смехом. Он засыпал с мыслью, что завтра будет таким же — полным солнца, игр и сказок. И в те ночи, когда Акико целовала его в лоб, он чувствовал, что нет ничего лучше, чем быть Хару — их сыном, их весной.