В густых камышах, где солнце едва пробивалось сквозь плотную завесу зелени, он нашёл её. Первое мгновение ему показалось, что перед ним мёртвое тело — настолько безжизненно выглядела незнакомка. Но многолетний опыт работы на кладбище подсказывал: мёртвые не могут выглядеть так… живо.
Прикоснувшись к её шее, он нащупал слабый, едва уловимый пульс. Может быть, она просто без сознания?
Фёдор внимательно осмотрел бесчувственную девушку. Чёрные, как ночь, волосы рассыпались по плечам, а статная фигура выдавала в ней женщину не хрупкую, а сильную — ту, что действительно могла бы остановить коня на скаку. Сильные жилистые руки свидетельствовали о закалённом характере, а в чертах лица читалась та же твёрдость духа, что была присуща и самому Фёдору.
Он принёс её в свой дом, расположенный на самом краю леса, вдали от любопытных деревенских глаз. Местные сторонились его, и он платил им той же монетой. Могилы роет, кладбище сторожит — настоящий бирюк. Зачем охранять кладбище в деревне, где все друг друга знают?
Фёдор часто оставался в сторожке до рассвета, наводя порядок на территории: чистил тропинки от опавшей листвы, приводил в порядок заброшенные могилы, ухаживал за памятниками.
В деревне его считали не только кладбищенским сторожем, но и егерем. Он выхаживал раненых животных — чаще всего лисиц, иногда волков, которых держал в вольере. Однажды даже спас жизнь раненому лосю.
Большой двор Фёдора с просторным сараем охраняли две поджарые собаки, неизменно сопровождающие хозяина в его походах по лесу и на кладбище.
Фёдор был умелым мастером, но по характеру неразговорчив. Никто не знал его прошлого, кроме того, что раньше в этом доме жила ведьма Евдокия, после исчезновения которой он и поселился здесь. Местные пытались разузнать о нём побольше, но стоило ему посмотреть своими тёмными, как ночь, глазами, как язык у них прилипал к нёбу.
“Потомок Евдокии, значит, тоже со странностями,” — решили они и оставили его в покое. Пусть живёт.
Фёдор помогал местным жителям, особенно когда кто-то заболевал. Он всегда был готов отвезти больного на машине до города, даже глубокой ночью. Как он узнавал о чужой беде, никто не знал, но помощь всегда приходила вовремя.
В деревне шептались: колдун. Однажды заявилась к нему Фрося:
— Муж, мол, захворал, подсоби.
А он, бирюк, зыркнул исподлобья:
— К доктору могу отвезти. Или закопать. Что именно подсобить?
После такого местные обходили его стороной. Во двор не совались, в душу не лезли. Поможет, если захочет. А нет — значит, судьба.
***
Женщину он про себя прозвал Ундиной. А что ещё оставалось? Он же её в камышах у реки нашёл.
К вечеру русалка пришла в себя, осторожно села на лежанке, огляделась.
Собаки заворчали, но быстро подобрели, хвостами завиляли, лизнули в лицо. Она их погладила, улыбнулась. Тут и хозяин зашёл:
— Фёдор я. А тебя как величать?
Она молчала, смотрела на него и сквозь него. Глаза глубокие, как бездна, будто через закрытые веки глядит. За взглядом тем — река чёрная, вода мутная. Кто она, что с ней стряслось — не сказала. Да и не надо было. Её тайна.
— Ундиной буду звать, — решил Фёдор.
Первый день она отлёживалась, но видно было — неловко ей просто так лежать. На второй день отблагодарить решила: избу прибрала, еды наготовила. Фёдор такой вкусноты давненько не едал.
Суп хлебал, слёзы выступили. Взглянул на неё:
— Горячий больно. Я и сам готовить горазд, но не так, чтоб душу переворачивало.
Она лишь кивнула, виду не подала, что довольна.
К вечеру засобиралась уходить, но он за рукав удержал:
— Коли уходить не хочется — оставайся. Не в тягость ты мне. И я тебе мешать не стану.
Местные языками чесали: неужто бирюк жену нашёл? Но спросить боялись — зыркнет своими глазищами, мурашки по коже. Сам расскажет, если захочет. А не знают — и ладно, совесть чиста. Может, тоже ведьма. Тоже глаза чёрные, как небо на закате. Два сапога пара.
Ундина стала Фёдору не только по дому помогать. На кладбище с ним ходила, убирала. Ей там нравилось — тихо, спокойно. С кем-то будто разговаривала, шептала что-то. Только с Фёдором молчала, как немая. Даже с его собаками, бывало, говорила тихонько, а с ним — ни слова.
Раз только спросила, пока он старую могилу прибирал:
— Ты их слышишь?
— Кого?
— Мертвецов.
— Я их вижу.
Она не поняла, пошутил ли Фёдор про покойников или взаправду их видит. У него, как и у неё, была своя тайна. И не расскажет он ей. Да и незачем. Своей хватает.
А какая у неё тайна? Жизнь не сложилась, любовь не задалась, детей не было. Мать рано ушла, отец новую жену привёл. А у той своя дочь и две внучки, Ундина лишней стала.
Раз проснулась она утром, смотрит на Фёдора из-под ресниц. У него тоже, видать, такая же история. Нет в прошлом ничего страшного. Только хорошего тоже нет.
Фёдор почувствовал взгляд, обернулся, чуть нахмурился:
— Чего уставилась?
— А чего не посмотреть, коли глаза даны?
— В бога веруешь?
— Ни в бога, ни в чёрта, ни в живых, ни в мёртвых.
— А в меня веруешь?
— А как в тебя верить?
— Просто.
Она плечами пожала:
— Не разумею я. Ты не бог, чтоб в тебя верить. В себя верить надо.
— А коль сил нет?
Долго она смотрела на него, потом сказала:
— Найдём.
Фёдор крякнул. Тепло на душе стало.
Ундина легко поднялась и сразу принялась за работу по дому. Всё у неё выходило быстро и ладно.
Фёдор кашлянул:
— Как, всё-таки, звать тебя?
— Дотошный какой. Ну, Ульяной меня мать кликала. Но мне больше Ундиной быть нравится.
— Может, сказать кому надо, что ты жива-здорова?
— Отец у меня один остался. Я к нему уже Ваньку-дурачка отправляла с весточкой и гостинцем. Пусть живёт и обо мне не думает. Раньше у него это получалось.
— Может, надобно с ним помириться?
— А мы и не ссорились. Фёдор, не лезь мне в душу.
И опять оба надолго замолчали.
А потом Ундина захворала, приболела, Фёдора за руку взяла и стала говорить отрывисто:
— Мать мне приснилась, покойница. Словно живая. Пришла к нам с отцом, как ни в чём ни бывало, и целый день с нами прожила. Живая, понимаешь? Как будто и не умирала. Ходила ещё, командовала, как обычно, указывала, кому что делать, было у неё такое. А потом ушла. И даже не страшно было почему-то. И я отцу говорю, что сегодня среда. А может быть, она к нам каждую среду приходить будет? А отец улыбается так осторожно, плечами пожимает, сам не знает, не понимает, что к чему. А я думаю, что нет уж. Не хочу. Не надо. Умерла и умерла. Представляешь?
— Представляю.
— Я ещё во сне думала, что мёртвые, всё-таки, приходят, не врут люди. Только почему же она раньше-то не приходила? Не помогала?
Высказалась, руку отпустила, и уснула сразу.
А утром уже и встала, выздоровела. И словно не помнит ничего. А может, и правда не помнит. Не ясно. Только вечером с ним в сторожку идти собралась. Он вопросительно посмотрел на неё.
— Скучно тебе там, поди. А я пирогов напекла.
Он ничего не ответил. Пошёл, собак свистнул. Она следом. Может, одиноко ей в доме по ночам оставаться. А может, и страшно.
А в сторожке, как уже спать собрались после обхода, под окном ветка хрустнула. Ундина его всем телом задрожала. Кто это, спрашивает. Страшно ей в самом деле.
— А ты ничего не слышишь? Ходит кто-то под окнами.
— Никто не ходит. Собаки бы залаяли.
И обнял Ундину, чтобы не боялась. И целовать стал. Она не сопротивлялась. Только спросила:
— А можно ли на кладбище? Тут мёртвые.
— Но мы-то живые.
Так с тех пор и стали жить как муж и жена. Только Ундина опять всё молчком, молчком, и глаза чёрные, непроницаемые. Хотя Фёдора это не напрягало. А чего говорить? Живут, и ладно. И без слов всё ясно.
Не любила она Фёдора. И он это знал. И она знала, что Фёдор это знает. Но ей всё равно было. Знает и знает. Какая любовь после сорока лет. Вся за спиной осталась. Просто уходить от Фёдора не хотелось. Всё её устраивало.
Дом, собаки, неспешная работа на кладбище. Нравилось, что люди не лезли с разговорами. Нравилось, что Фёдор молчит. Зыркнет иногда, украдкой, а она видит. Смотрит, не проснулись ли в ней чувства. Нет, не проснутся.
Потом, вроде, успокоился и сам Фёдор. В самом деле, какая-такая любовь в их возрасте. Живут ладно, чего ещё просить? Живи и радуйся. Ундина избу уютом наполнила и вкусными запахами, под руку не лезла, языком не молотила, двух котов ещё завела, ишь ты. Тоже в лес повадилась с Фёдором ходить, только там у неё свои тропы были. Грибы собирала, ягоды. Словом, полон дом. Фёдору даже детей захотелось. А что? Ему 45 только, родила бы ему пацана, что же он, на ноги его не успеет поставить? Ещё и поживёт потом, внуков дождётся.
И как-то раз пришёл Фёдор в избу вечером и слегка выпившим. Глаза красные. Навис над Ундиной своей:
— Что же ты никого не любишь, а? Что же ты такая.
Он взмахнул рукой, будто демонстрируя свою силу, но Ундина мгновенно поднялась, её лицо окаменело. Она твёрдо уперлась ладонью ему в грудь и спокойно произнесла:
— Ещё раз так сделаешь — уйду. Руки опусти. Я сама кого хочешь приложу.
У Фёдора перехватило дыхание от страха. Боялся, что неправильно поняла и уйдёт.
— Да не хотел я тебя бить, — Извиняться он не умел, не приучен был. Резко махнул рукой и выбежал из дома.
Ундина ждала час, второй, не выдержала и пошла искать. Собаки слонялись во дворе, поскуливая, потеряли хозяина, вернулись обратно. Свистнула собак, с ними не страшно.
Первым делом обошла всё кладбище. Если нет тут, значит, в лесу. А в лес идти мимо реки. Там собаки его и нашли. Сидел в камышах, курил. Трезвый уже. Наверное, искупался, чтобы хмель вышел.
— Ох и дурень, — покачала Ундина головой. — Застудишься ведь. Заболеешь — уйду. Так и знай.
— Не заболею, — буркнул Фёдор.
Два года так прожили, и местные только диву давались: гляньте-ка, какая пара, живут душа в душу. Фёдор старался, работать стал в три раза больше, Ундина не отставала — везде поспевала, всё успевала. Хозяйство вела с удовольствием, Фёдору во всём помогала. Колдунья, не иначе! Ведь она им ещё и командовала, а Фёдор — косая сажень в плечах, которого все боялись, — слушался её беспрекословно. И не боялась она его совсем, а он, похоже, её — боялся. Такого в деревне отродясь не видывали.
Фёдор действительно боялся потерять Ундину. Русалка же. Как ушла однажды из отчего дома, так и из его дома уйдёт, поминай потом, как звали.
А Ундина ловила себя на том, что всё больше походит на свою мать. Нет-нет да и начнёт Федором командовать. Природу не обманешь. Мачеха-то её умней по-бабски в этом плане была. Стелила мягко, да спать было жёстко. Всё говорила мягко, а глаза — ледяные, как у змеюки. Всё хитростью, обманом, а мать Ундины прямиком в лоб. Иногда обидно бывало.
Вот и Ундина такая же. Уж лучше так, чем как змеюка.
Ещё через год увидели местные, как Фёдор Ундину свою на сносях в больницу увозит. Вот дела. Пятый десяток идёт, а она рожать надумала, опасное дело, да и ребёночек может всякий получиться. Как накаркали.
Обратно Фёдор, чернее тучи, без жены вернулся. Со свёртком в руках.
На своих именинах Поликарповна, старейшая в деревне, вспоминала про Фёдора:
— Так и вышло, как я предрекала — Ундинка при родах богу душу отдала. Не надо было в таком возрасте детей заводить. Эх, хорошо жили, до старости бы дотянули. Сердце за бирюка болит, ей-богу. Сам супругу в могилу провожал. Весь почернел, одни глаза остались — глядеть страшно. Тоскует так, что у меня, старухи, сердце рвётся. Будто огнём изнутри пожирает, а терпит. Ради доченьки. Теперь вот одной её растить придётся. Я ему самогонки налила, а он две чарки принял и бутылку мне возвращает: «Больше двух в день не пью, — говорит, — жене слово дал». И вот что заметил: помолчал немного и заплакал. Страшно как. Глаза красные, сухие, а слёзы не текут. Хуже этого, бабоньки, я в жизни не видывала.
«Ундина меня не любила, — чуть не плакал Фёдор. — Поликарповна, чем я ей не угодил?»
Сердце моё сжалось от боли. «Что же ты, сынок, — говорю, — так не бывает. Конечно, любила. Иначе бы она с тобой не жила и ребёнка от тебя не родила».
Ундина была женщиной горячей и страстной, она бы не стала жить с тем, кого не любит. Кто знает, может быть, так бывает иногда под конец жизни. Ундина ушла от нас, но она была доброй женщиной. Вывела Фёдора в люди, а ведь он сидел в своей избе или сторожке, как бирюк. А она была везде в деревне, как вихрь, громкоголосая, смеялась, щёки румяные.
Да, такая вот любовь иногда случается под конец жизни.
Фёдор дал своей дочери имя Ундина. Когда девочка выросла, она уехала в город учиться на врача. Через некоторое время она вернулась уже с мужем и была беременна.
По просьбе своего отца она также назвала свою дочь Ундиной. Фёдор был уже стар и почти всё время проводил на кладбищ и ночевал в сторожке. Местные жители часто видели его вечером возле могилы Ундины. Он сидел на скамейке и разговаривал с ней, словно она была жива.
Фёдор говорил, что к нему приходит его жена и не позволяет ему умереть. «Когда она даст своё согласие, — говорил он, — тогда я и умру. Внучка ещё маленькая, ей нужен дед».
Через два года Фёдор скончался на скамейке возле могилы Ундины.