- Дусю забыла! - она вихрем проносится к столу. В тетрадке записывает соседку Дусю под номером 14, обводит в кружок. Удовлетворённо любуется списком, который растёт, хотя и не так быстро, как хотелось бы. Я хожу к Савельевне за молоком и замечаю: в последнее время она то бегает, то ходит заторможенная, будто кроссворд в уме решает. Взяла чистую банку, вертит в руках, не понимая, откуда взялась.
Старик трясёт одуванчиковой, розово-плешиво-пушистой головой:
- Сдурела бабка на старости лет.
Началось с того, что хоронили местную старушку учительницу. Собралась половина района, ехали учителя и ученики. Очередь стояла как в Мавзолей. Навалили холм из венков и цветов — узкого голубенького гроба не видно.
- Так вот, - продолжает старичок, - и объявилось у закадычных подружек негласное соревнование: на чьём последнем рандевУ, значить, будет больше народу (старик из донских казаков и смягчает согласные). Не то битва пенсионерок, не то турнир «Мисс кладбище». Пока (голосом комментатора Губерниева) уверенно ведёт (ведёть) шайбу опытная соперница Михеевна. Насчитала в свою пользу аж 50 скорбящих зрителей. Я своей старухе говорю: не скорбящих, а алчущих выпить на халяву и закусить поминальным пирогом. Хотел утешить — чуток не огрёб сковородой по башке.
Тут старик убедился, что его дородная половина выплыла в сени - там в холодке хранятся кастрюльки со сметаной, маслом, творогом. Шепчет:
- Моя-то в аутсайдерах: всего наскребла по сусекам восьмерых, ты да я, да мы с с тобой. Вон какую-то Дусю, седьмую воду на киселе, вспомнила. Злая как осенняя муха, лучше к ней сейчас не лезть.
Что же... Рано или поздно к каждому приходит время собирать камни. Человек оглядывается, человеку требуется во что бы то ни стало воткнуть вешку, прочертить бороздочку на земле, кинуть корешок, закрепиться детьми, прорасти внуками, запомниться делами. И сколько людей придут проститься — своего рода тайная ревнивая ревизия, подытоживание, подбивание баланса: правильную жизнь прожил, не правильную?
***
- Имеется Единый Дух, вместилище наших душ. Каждое тёплое его дыхание запечатывается в плоть и запускается в свободный полёт. Это и есть жизнь. Когда оболочка изнашивается, души возвращаются обратно. Единый Дух колышется, волнуется, каждую минуту принимает новые формы… - Люда лыжной палкой рисует на лебяжьем снежном пуху шар, как в фильме «Сфера». Тычет остриём вокруг — это отколовшиеся души.
- У тебя Дух получился как тесто.
- Но ведь кто-то это тесто замесил… Уйди, Шарик, уйди! - отгоняет она лохматую дымчатую собачку, с восторгом носящуюся вокруг нас. Собачка плюхнулась в сугроб, загребает лапками, будто отважный пловец в меховом спасательном жилете преодолевает сажёнками пышные снежные волны.
- А я думаю: мы все по развитию ушли недалеко от Шарика. Но Высший Разум не оставляет надежды сделать из нас людей. Вкладывает в каждого миниатюрную копию себя - мозг. Не зря же мы используем его возможности на одну десятую, остальные 99 и 9 процентов нам недоступны. Потом Разум наблюдает за экспериментом. Кто-то из лабораторных образцов открывает звёзды и сочиняет Седьмую симфонию. А кто-то берёт грязный нож и идёт убивать — где дан сбой? Вздохнёт Творец: снова не получилось, непредсказуемый сырой материал выбился из-под контроля. Выплеснет Творец испорченную субстанцию. Терпеливо высеет в пробирке очередную колонию-цивилизацию…
Звонит муж Люды. Она, розовощёкая, держит телефон в растопыренных пухлых пальчиках как блюдце с горячим чаем. Вылитая кустодиевская купчиха, чаепитие в Мытищах.
- Философствуете?! - ужасается муж по громкой связи. - О происхождении жизни?! Ну, женщины дорогие, нашли чем заниматься.
- А вы почаще нас одних оставляйте, мы и не таким займёмся, - капризничает Люда.
***
- Я думаю, существуют уровни. Вот учительница Татьяна Сергеевна умерла — она святая, поднялась на новый уровень. А я опущусь вниз, - Оля падает грудью на палку — так бросались на меч герои Эллады: - Или вообще рухну на дно. Я преступница, девочки. Убийца. Убила семь человек. Беспомощных, беззащитных.
- Не свисти. Не наговаривай на себя, - и тут же осекаемся. До нас доходит, о чём речь.
- Сон снился. Будто накрываю рождественский стол, тепло, уютно, а на улице метель. В калитку стучат. На столбике под ветром мотается запорошённая красная рукавица. Дома вытряхиваю — с твёрдым стуком падает кукла. Голенькая, синяя, свёрнута клубочком, личико сморщено.
- Ужас… В церковь ходила?
- В тот же день пошла, а непогода пуще, ветер с ног сбивает. С улицы видно: внутри храма от свечей светло как днём. Народу много, душно, притвор нараспашку. Хотела занести ногу на порог - дверь со всей силы, знаете, гневно так захлопнулась прямо передо мной. Намертво прилипла к косяку — не отодрать. Я поцарапалась — и домой. Мистика какая-то.
- Так порыв ветра, - пытается объяснить Люда. Оля поднимает руку: не мешай.
- Пошла второй раз. Слышу, изнутри притвора говорят: «Закройте, дует!» А у самого входа слепой стоит — лик иконописный, бородатый. Нащупал дверь и, глядя прямо на меня страшными, белыми глазами, дверь перед носом затворил! У меня ноги чугуном налИлись, не могу войти.
- Накручиваешь, Оль. Слепой же, не видел.
- Слушайте дальше. В третий раз пошла. Мысленно собралась, нужные слова для Бога приготовила. Или сегодня, или никогда.
- И-и- и?
- На дверях замок с бумажкой: «В связи с коронавирусом...» Знаки это, не пускают меня.
- Не выдумывай. Туда самым страшным преступникам дорога не заказана. На нас всех такой же грех, меньше или больше - мы что, преступницы?! Вон какую страну наши мамы, бабушки отстроили, делами красив и славен человек. Делами! Пустыню - в цветущий сад, коммунизм — будущее мира… И что, за несчастные эти аборты три поколения женщин прямиком в ад?! Мы же как слепыши, несмышлёныши были. Верили всему, что говорят. Бога нет, душа — бабкины сказки, зародыш - не человек. Бегали в больницу как гланды удалить. Или зуб выдернуть.
Оля жестоко непреклонна по отношению к себе:
- Незнание закона не освобождает от ответственности. А главный закон гласит: не убий.
- Всё же ты, Оля, ходи в церковь. Когда-нибудь дверь не закроется. Бог терпелив. Даёт и даёт нам шансы, а мы их профукиваем.
- Как же не профукивать, если мы не помним своих грехов? - это слабо возражает Оля. - Память — свойство мозга, мозг смертен. Вот поэтому снова и снова наступаем на грабли.
Я говорю:
- Память есть. Это совесть.
Никогда не поверите, о чём говорят женщины на лыжной прогулке. А вы думали, у нас одни сериалы и помидорная рассада в головах?
***
По-прежнему стоим кружком, рассматриваем Людин нарисованный шар. Клубок Энергии. Единый Дух. Космический Разум. Я пририсовываю Разуму уши. Глаза, нос. Палка, палка, огуречик...
Одно удовольствие чертить свежие сугробы. До этого неделю стояла оттепель. Вчера к ночи прояснилось, ударил мороз, на глазах столбик термометра устремился вниз. Буйство красок: оранжевое, как желток в глазунье, солнце плавится на морозной сковороде неба: одна половинка лиловая, другая синяя. Жаль, среди нас нет художниц.
И сразу всё окуталось туманом. От разомлевшего в тепле сахаристого снега поднимался банный пар. К утру осел на деревьях — будто каждую веточку окунули в расплавленный хрусталь. Подсыпало снежком — застыла торжественная, хрупкая, прозрачная, совершенно неописуемая, неземная красота. Хоть захлебнись в эпитетах, какие краски ни смешай на палитре — слаб язык, на найдёшь слов, не изобразишь на холсте дивную гармонию.
И тут появляется шебутной человечек, от которого не жди ничего хорошего с его копошащейся неуёмной энергией. Ошибка Бога. Неудачный эксперимент. Уродливое дитя. Не умное, не доброе, не умелое, с огромным шилом в заднице. Вечно ему чего-то не хватает. Зимою лета, осенью весны. В войне - мира, в мире - войны.
Мимо проползла машина, растрясла на укатанном ослепительном снегу коричневое едкое дрянцо — реагенты. На глазах дорога расползалась в грязных, рыхлых колеях. По ним мы и тащились, противно скрипя лыжами.
Разворачиваясь, грузовик до кучи зацепил кружевную берёзу — как фату содрал. Осталась стоять скелетиком с запрокинутыми тонкими руками, голая, обесчещенная среди подружек — те ничем не могли помочь.
***
Далеко впереди заливался баян. Играл что-то ни разу до сих пор не слышанное, ни на что не похожее. Ни весёлое, ни грустное, но очень человечное, сжимающее душу в мягкий крепкий кулачок.
По середине дороги шагал высокий мужчина в телогрейке нараспашку, развернув плечи, развернув меха. Назвать стариком его не повернулся бы язык. Держал баян как невесомую игрушку. Меха выгибались крутой волной, собирались в дощечку, снова рвались наискось пополам.
Заметив нас, румяных, с лыжами на плечах, без перехода оборвал, сменил мелодию на плясовую. Лыжи и палки полетели в снег. Мои подружки разом встрепенулись, задвигали плечами и попами, засеменили, поплыли павами вокруг него. Мы с Олей сцепились локотками и - «И-и- эх!» - с взвизгом затопали, задробили лыжными ботиночками. Люда сорвала яркий шарф, набросила на плечи, по-цыгански затряслась, переломилась в поясе, вся запрокинулась.
Баянист, как все баянисты, играл с отрешённым лицом, смотрел сквозь нас (подгулявших бабёнок). Вдруг резко прервал игру, со всхлипом захлопнулись меха. Ощерился, закинул в породистый, твёрдо очерченный рот сигарету. Мы мягко зааплодировали артисту варежками.
Его нагнала задохнувшаяся женщина в пуховике. Вот та точно была старуха.
- Клоун, - накинулась она на мужа. - Людей бы постыдился. Ходишь позоришься.
В нашу сторону не смотрела, на лице читалось: «Кобылы, под чужую гармошку хвостами крутить». Муж устремил прищуренный взгляд вдаль, поверх её головы. Ни слова не проронил, играл желваками, прикусив пустую сигарету.
И вся их жизнь вырисовалась как на ладони.
Он первый парень на деревне, орёл, ходок, девки табунами. Ей, не верящей в собственную удачу, удалось заарканить молодца. Это потом она поняла, что лучше бы неказистого, да тихонького и покладистого. Что с лица воды не пить, что обрекла себя на бабьи страдания, на бессонные ночи, на солёные слёзы, на ранние морщины. На веки вечные склеены обоюдной ненавистью крепче, чем любовью.
Пара удалялась: он, роняя стонущий баян из -под мышки, она месила снежную кашу метрах в пяти сзади. Смахивала злую слезу:
«Гад. Всю жизнь заел. И ведь люблю его, гада. Вон, учительницу похоронили, святой называют. Свята-ая, как же. Приехала из города зелёная соплюха, носик пипочкой, глазками хлоп-хлоп, на каблуках, в голубом прозрачном шарфике в горох — один в один гордячка и тихоня Танечка из «Весны на Заречной улице». И зовут тоже Татьяна.
Он как с ума сошёл, под её окошком караулил, ботики её готов был целовать. Как выпьет, так бродит по улицам, рвёт гармошку:
И здесь на этом перекрёстке
С любовью встретился своей.
Теперь и сам не рад, что встретил,
Что вся душа полна тобой…
Зачем, зачем на белом свете
Есть безответная любовь?
Ни стыда, ни совести. Ну что, коза городская, отравительница жизни, допрыгалась, лежишь? То-то. Бог не Ерошка, видит немножко».
Без вины виноватая старенькая учительница, с чьих поминок они идут, до сих пор для неё соперница: мёртвая, в гробу, а соперница. Такое не прощается, сердечные раны не затягиваются.
***
У старухи Михеевны в горнице на столе в хрустальной вазочке стоит пучок сухих ромашек — внучка грозится выбросить «этот кошмар».
Муж однажды насобирал такой же букетик из свежескошенного сена — везли на хлебосдачу. Валялись, молодые, звонкие от счастья и любви, в копне на телеге. Дух от травы пьяный, небо над головой васильковое, всё во взбитом рыхлом сливочном масле июльских облаков. Самую крупную глазастую ромашку воткнул ей в волосы. Запёкшимися от жары и желания губами тихонько напел в ухо:
А ромашка белая, лепесточки нежные,
Мне дороже всех цветов,
ведь она моя любовь.
Кто же знал, что тот июль был последний мирный. Получила она похоронку, в двадцать лет спрятала волосы под платком, стали кликать Михеевной. Так Михеевной всю жизнь и прожила.
Померла учительница, а значит, снова пришла пора кряхтя лезть на чердак. Здесь у Михеевны полки забиты лежалыми вещами — из серии «может, сгодится». Охая и держась за поясницу, достаёт из дальнего угла мешочек. В нём, пересыпанный от моли пахучим порошком, уложен квадрат тяжёлого Угольно-чёрного, «матушкиного» платка с кистями, для таких вот случаев. Охо-хо, в последнее время вынимать приходится всё чаще.
Померла учительница, учила три поколения: детей, внуков, правнуков. Город на три дня превратился в вокзал, в проходной двор. Машины, люди. Одно плохо: никто нынче не блюдёт траур, даже родные дочери и внучки стояли простоволосые. Так, тёмненькие косынки жгутиком свернули и кокетливо чёлочки из-под них выпустили. Соседки, почти ровесницы Михеевны, и те перед массовым мероприятием сбегали в парикмахерскую, покрасили и завили остатки волос — молодушки хоть куда.
Одна Михеевна, как положено, явилась строгая, в просторном, угольного цвета платке, каменными складками лежащем на плечах и груди. Перед нею уважительно расступались, пригласили к изголовью. Отсюда было видно всё: и торчащий из кружев синеватый лобик покойной учительницы, и какие слова написаны на лентах, и кто богатый венок или нарядную корзинку принёс, а кто отделался двумя гвоздичками… И на поминках её усадили на почётное место среди родственников.
Дома усталая, но довольная Михеевна села, сняла платок, разгладила на коленях. «На кого-то следующего придётся вынимать тебя?» Встряхнула, сложила вчетверо и ещё вчетверо, сыпанула порошком. Натуго завязала в узелок с суеверным приговором: «Лежи себе, окаянный, тихонько, дай бог подольше тебя не тревожить, не касаться. А лучше чтоб, батюшка, я тебя вообще в глаза не видала».
***
«Старуха моя, значить, окончательно свихнулась на похоронной тематике, - рассказывает старик у Савельевны. - На бумажке прикидывает: как собственные поминки устроить, кого где по чину усадить, и грамоты чтобы непременно зачитали, за долгий и добросовестный труд, и ветеранские медали на подушечке несли, чин чином.
Когда будут выносить тело — внуку велела беспременно забубенить на магнитофоне эту… «Адажю соль минОр» - выжать слезу у публики. Заранее с ним записали. Сядет вязать, включит на всю громкость в избе и сидит рюмит, сама себя горючими слезами омывает, смех и грех… «Не хорони себя раньше времени, говорю, Савельевна, ты всех переживёшь, на чужих поминках ещё скакать будешь»... Еле от клубка увернулся, а в клубке килограмм овечьей шерсти.
Велела, чтобы автобус не нанимали: кто хочет, пускай седлают свои машины. Народ нынче богатый: в каждом дворе по авто, а то и по два.
Всё подсчитала. Экономия на аренде автобуса — раз. Сразу отсекается всякая шелупонь, сельские алкаши- бездонные горлышки — это два. Прочая чистая публика — добро пожаловать в столовую за накрытые столы. Столовка бесплатная, за счёт коллектива: зря ли, чо ли Савельевна всю жизнь стояла на раздаче? И, обратно, экономия на спиртном: мужики все за рулём, а женщины много не выпьют.
Ай молодца, говорю, ты у меня прям Эйнштейн. Не голова - Дом Советов».
***
...А пожелание Михеевны сбылось. Не пришлось ей больше вынимать старинный чёрный плат. Его заботливо развернули и встряхнули чужие руки, покрыли чью-ту чужую голову и заправили под него чужие седые пряди — оплакивать саму Михеевну. Макали платочками сухие глаза: старушке было лет без чего-то девяносто пять, смерть лёгкая, светлая, прилегла после обеда отдохнуть и не проснулась. Все бы так.
- Вот тоже хороший, простой человек была Михеевна, земля пухом, - шепчет Оля. - Куда-то же делись её добро, простота, приветливость… Ничто не берётся из ниоткуда и не девается никуда. Закон сохранения энергии.
Люда не согласна:
- Человек — это органический компьютер. (Да, да, и Михеевна компьютер). Со временем морально устаревает, изнашиваются детали. Глючит, тормозит, память перегружена. Подтачивают вирусы-болезни. Вызывают компьютерных врачей. «Сколько вашему устройству лет? Так что же вы хотите, голубушка». И вот кто-то решает, что пришёл час. Выдёргивает вилку из розетки — отсоединяет от Мировой Сети, от питания. Гаснет экран. Тело компьютера остывает. Вынимается жёсткий диск со всем-всем, что на него записано — и в громадный стеллаж, где хранятся все-все диски...
- Хоть за столом уймитесь со своими теориями, - шикает соседка. - Вон, любимую у Михеевны поют.
- А ромашка белая, лепесточки нежные,
Мне дороже всех цветов,
Ведь она моя любовь.