Наверняка когда-нибудь напишу и про этот памятник генерал-адъютанту и графу Эдуарду Ивановичу Тотлебену, поставленный на Историческом бульваре. Но это потом. А пока очень пронзительная, трогальная история, которую в 1945 г. написал по своим впечатлениям журналист и писатель Илья Яковлевич Бражнин - участник освобождения Севастополя. В 1944 г. Бражнин был специальным корреспондентом сразу двух газет - "Правда" и "Сталинский воин", которая была рупором 8-ой воздушной армии, также принимавшей участие в осовобождении города в мае 1944.
История о встрече, которая случилась у памятника Э.И. Тотлебену.
ГОЛОВА ТОТЛЕБЕНА
Герой прославленной обороны Севастополя стоял на холме, неподвижная бронза его плеч была высоко взнесена над городом. Перед ним расстилалась панорама широко раскинувшегося на холмах Севастополя. У ног лежал зеленоватый залив с затопленным у самого берега подъемным краном, вдалеке виднелась голубая равнина.
Я подошел к краю парапета. Шаги мои, гулко отдающиеся на гранитных плитах, заставили обернуться стоявшего неподалеку старика. Он был в поношенной короткой куртке и картузе, лихо по-матросски надвинутом набекрень. Эта лихая посадка картуза как-то не вязалась с темными очками, которые носил старик, и это вызвало мое любопытство.
- Вы местный, севастопольский? спросил я, становясь рядом с ним.
- А как же, - тотчас и с живостью отозвался старик в темных очках. – Мой весь род коренной севастопольский, моряцкий. Мой дед на Малаховом кургане голову сложил. Вот, вместе с ним обороняли.
Старик махнул рукой в сторону бронзового Тотлебена. Я оглянулся на памятник. Потом оглядел раскинувшуюся передо мной панораму. Я плохо знал Севастополь и, обрадовавшись, что натолкнулся на коренного севастопольца, тотчас принялся расспрашивать старика о городе. Он охотно отвечал на расспросы. Он широко взмахивал руками, показывая то на высокий, длинный холм слева, то на высоко вскинутый мост справа. Он знал лежащий передним город, как свою комнату и как свою жизнь. Разгорячась, видимо, приятным для него разговором, он сдвинул свой картуз совсем на затылок и неловким движением руки уронил его на землю. Тотчас же он нагнулся и принялся шарить руками по гранитным плитам, ища его. Сначала я ничего не понял. Картуз лежал у его ног, у самых его глаз, а он, глядя прямо на него, шарил руками в стороне. Но через минуту, глядя на его растерянные движения, я понял старик слеп. Я поспешил поднять картуз и подал его старику. Он смущенно поблагодарил, тотчас же объяснил, что ослеп в семнадцатом году от газов на Восточном фронте, потом снова заговорил о Севастополе и снова принялся объяснять мне лежащую перед ним панораму города. Вся его жизнь была связана с этими камнями, заливами, холмами, он и слепой продолжал видеть их так же ясно, как если бы он был зрячим.
Потом он вернулся к Тотлебену, к Малахову кургану, на котором погиб его дед. Он говорил о своем деде, о его товарищах-защитниках Севастополя не как о героях прошлого, а как о своих современниках, о своих товарищах, стоящих вот тут сейчас рядом с ним, - и это придавало его рассказу здесь, в Севастополе, только сегодня взятом нашими войсками, особый смысл и особую окраску. Он и о Тотлебене говорил, как о живом.
- Посмотрите, - сказал старик, беря меня за руку и поворачивая к памятнику, - посмотрите, как он глядит-то на город. - Вы гляньте в лицо ему. Орел. И взгляд орлиный, непобедимый взгляд. А?
Я глянул вверх, на стоящего передо мной бронзового Тотлебена. Я не мог проверить, насколько верны были слова старика, каково выражение взгляда у статуи Тотлебена, не мог, потому что памятник был без головы. Немцы, глумясь над всем русским, над историей, над прошлым Севастополя, оторвали бронзовому Тотлебену голову. Они построили леса, остатки которых - деревянный настил - и сейчас торчат на постаменте, чтобы добраться до гордой головы русского героя и изуродовать его.
Я закусил губу и перевел свой хмурый взгляд с обезглавленного Тотлебена на стоящего передо мной старого севастопольского матроса. Старик стоял, задрав голову вверх и обратив Тотлебену незрячие глаза, закрытые темными очками. Он смотрел, как зрячий, и он в эту минуту видел перед собой гордую голову героя и его взгляд - орлиный, непобедимый взгляд. И сердце мое дрогнуло нежданной жалостью к этому старику. И я решил пусть видит он незрячими своими глазами голову своего героя, я не скажу, что ее уже нет, что подлые враги глумились над его героем, над его прошлым. Зачем тревожить этого старого матроса, доживающего последние свои годы? Так я думал, стоя перед стариком в темных очках. Но стоящий рядом со мной лейтенант, прислушивающийся нашему разговору, думал иначе. Он был молод но резкие складки суровости лежали на его лице. За плечами его висел автомат, на ногах его была густая пыль тяжелого похода, пыль войны.
Лейтенант сказал:
- У Тотлебена нет головы, папаша, и мы не знаем, какой у него взгляд. Мы верим вам. Но сейчас у Тотлебена нет головы. Сволочи немцы оторвали ее и вот еще у двух матросов, что ниже.
Он замолчал. Старик обратил на него свои темные очки.
- Головы, - повторил он, краснея и вздрагивая, - головы нет. Оторвали…
Он растерянно расставил руки, и молодое оживление его исчезло. Он сразу постарел, и я заметил, что руки его дрожали. Потом он выпрямился и, снова обратив незрячие глаза к памятнику, упрямо повторил:
- Все одно… орел... непобедимый!