Голос в трубке хрипел и всхлипывал. Звонила соседка тети Брониславы, Раиса Степановна. Я сразу поняла — случилась беда. Да, когда близкому тебе человеку перевалило уже за восемьдесят, то к плохим новостям ты подсознательно готовишься. И все же, услышав их, не можешь отделаться от мысли, что мир несправедлив. Любимые и близкие не должны нас покидать, даже в старости... Всегда остается что-то недосказанное, недоданная любовь и забота... Строго говоря, тетя Броня не была мне ни тетей, ни бабушкой по крови. Но ее мама дружила с моей прабабушкой Дусей, а моя бабушка Катя — с Брониславой. Наши семьи сблизились еще с тех послевоенных времен, когда в деревянном заводском бараке стали соседями Леокадия Петрашевская и две ее дочери и Зина Клименко с тремя детьми. Они работали на одном заводе, позднее получили от этого же завода по комнатке в коммуналке, в одном доме.
С годами коммуналки расселяли в новые
дома, а мы так и жили, правда, уже
в отдельных квартирах, но все в том же доме с высокими потолками и большим тенистым двором. В детстве я любила бывать у тети Брониславы. Там все было иначе, чем у нас. Я будто попадала в иной, сказочный мир.
Тяжелые шторы на окнах и такая
же скатерть на столе (у нас на окнах весели ситцевые, в мелкий цветочек, занавесочки с оборочками, пошитые бабушкой собственноручно), множество вышитых подушечек на диване с высокой спинкой, в которой вмонтировано зеркало (у нас были только металлические кровати, позднее их сменила так называемая тахта, скрипучая и какая-то неровная).
А главное -необыкновенной красоты чашки с блюдцами, из которых пить чай разрешалось только взрослым (не дай бог разобьёшь, не трогай!) и только в праздник. Но и обычные, будничные чашки и тарелки были не общепитовские, как у нас в семье, а богато расписанные. Однажды я наивно спросила у своей бабы Кати, где тетя Лека купила такие красивые чашки и почему мы не купим таких же? Бабушка Катя недовольно пожевала губами, ответила:
— Так они ж из буржуев, тем чашкам, поди лет двести. Дети, увлеченные своими детскими делами, мало интересуются историей старших поколений, им не до скелетов в сундуках. Да, молодым свои заботы ближе. А потом спросить уже некого. Вот и нашей Бронечки не стало...
Кстати, о сундуке. В углу «зала» как стали называть одну из комнат в квартире Петрашевских, после того, как соседи выехали и коммуналка из двух комнатенок стала их полноценным жильем, стоял ОН, большой, в объятиях кованых скоб, с вычурно-изысканным замком, потемневший от времени и путешествий, — фамильный сундучище. Тетя Бронислава почему- то называла его Федор Федорычем. Рассказала однажды мне и сестренке, что Федор Федорыч с ними ездил в эвакуацию, в Казахстан, что не раз его пытались пустить на дрова в трудные военные годы, но все обошлось...
Каким чудом женщина с двумя детьми, Бронина мама, тащила за собой через всю страну деревянное чудище, я не знаю. Чего только в жизни ни бывает. Хотя, если тетя Бронислава была хоть вполовину похожа на свою мать, то я могу представить, как хрупкая женщина с большими темными глазами (портрет Леокадии стоял всегда на буфете в той же «зале») одним движением головы повелевала всеми окружающими. Наверняка ей помогали проводники в поездах, на станциях солдаты едущие на фронт, хитроглазые казахи в маленьком городке Эмба...
Давно уж отошли в иной мир о и Лека Петрашевская, и мои бабули. Мы с сестрой вышли замуж, купили себе жилье в новостройках, продав наше старое гнездо. А Бронислава жила одна в ставшей слишком большой для нее квартире. Мы с Милкой часто проведывали Бронечку, привозили продукты, а она угощала нас домашним
пирогом с яблоками, который называли смешно и непривычно - «Шарлотка», и душистым чаем.
Во время одного из приездов к тете Броне я заметила, что в буфете осталась только одна чашка. Может быть, спрятала другие?
— Нет, разбила, — вздохнув, сказала Бронечка. — Пыль вытирала, и уронила. Видно, Юзика уже нет. На мой недоуменный взгляд пояснила:
— Кузен мой. Мама рассказывала, они с Яношем ушли в подполье. Вроде его немцы угнали в Германию. - Бронислава помолчала. —А ‚ Янека повесили.
В тот день я торопилась домой, но дала себе твердое слово — в следующий раз расспросить тетю Брониславу обо всем, узнать тайны. Но в следующий раз я видела её красивое, странно помолодевшее лицо в окружении цветов и сиянии похоронных свечей. Бронислава была последней в роду. Но одну тайну она мне доверила... Вернее, нам с сестрой. Вместе со всем своим имуществом и квартирой.
— Мила, — попросила я сестру, когда после визита к нотариусу мы подходили к двери, знакомой с детства, — можно я возьму себе последнюю чашку? Ну, ту, красивую, с золотыми розами.
— Бери, — пожала плечами сестра. — Она же все равно одна осталась. Но вместо чашки лежал конверт: «Моим дорогим внученькам Женечке и Милочке». Письмо дрожало, и буквы расплывались перед глазами... Я начала читать вслух, глотая слезы: «Дорогие мои внученьки! Так я всегда вас называла про себя, ведь других мне Бог не дал. Теперь жалею, что стеснялась сказать эти сладкие слова вслух. Все боялась — вдруг вы ответите: «Тетя, так ты же чужая нам». Глупо, теперь я это понимаю, но уже поздно. Сегодня —разбилась последняя чашка. Значит, настало мое время попрощаться с этим миром. Женечка, ты просила рассказать о нашей семье, так вот... Наш род когда-то был большой и богатый. Хранилась у нас своя реликвия — сервиз, очень красивый и дорогой. Доставали его только по большим торжествам. Однажды, дело было уже в тридцатые годы, когда в доме были гости, пришла какая-то девушка. Увидев ее, мой старший брат Янек покраснел — видимо, узнал, хотя сказал, что не знаком с ней. Она накинулась на него с обвинениями. Говорила что беременна, а он, трус, бросил ее... Мама велела выгнать нахалку. Тогда девица прокляла весь наш род и сказала, что проживем мы не дольше, чем наша чертова посуда.
Мы как раз пили чай. С улицы послышался выстрел, а вместе с ним
разбилась одна из чашек сервиза:
Все выскочили на улицу.
Девушка лежала в крови, в ее руке
был револьвер... С тех пор каждый раз, когда в семье кто-то погибал, разбивался один из предметов сервиза. А смертей было много. Началась война. Два маминых брата и мой отец ушли на фронт и не вернулись. Мама взяла меня, сестренку, собрала кое-какие вещи, в том числе и сервиз, бросила дом и уехала в эвакуацию. Янек с моим кузеном Юзеком из поезда сбежал. Нам удалось пережить войну... Мама была необыкновенной женщиной. Но я помню, как она подолгу сидела и смотрела на сервиз. Когда что-то разбивалось, это был знак о кончине одного из родственников. Мы узнали, что Янек погиб. Юзека увезли в Германию. Но мама до конца дней своих была уверена, что Юзек остался жив, — ведь его чашка в сервизе цела. Моя младшая сестра умерла уже после войны. Простудилась в том бараке, где мы жили первые годы... Мама работала на заводе, получила квартиру. Кажется, жизнь налаживалась. Но проклятие никуда не делось. Я старалась о нем не думать, не верить. У меня появился парень, готовились к свадьбе. Вы и не знаете, наверное об этом... Колю моего убили в подъезде нашего дома за неделю до свадьбы. А я ведь уже была беременна. Но случился выкидыш. Проклятие работало! Когда разбился предпоследний предмет из сервиза, я поняла, что за океаном скончался Юзек. Осталась всего одна чашка. Сегодня разбилась и она. Пару дней назад мне приснилась та девушка и ее нерожденный сын. Он протянул ко мне руки. Рядом стоял другой мальчик, мой нерожденный сын. Значит, пора и мне...»