Лев Николаевич Толстой много раз повторял, что его произведения, в особенности роман «Война и мир», предназначены для дворянского чтения. Соответственно, и сами произведения написаны по канонам и правилам дворянской жизни. Второй том эпопеи Льва Николаевича Толстого «Война и мир» в полном соответствии вписывается в рамки дворянской литературы. Весь том посвящен мирной жизни в России 1806 года. Естественно, мы не узнаем о жизни рабочего люда, крепостных крестьян. Лишь высокопарные рассуждения князя Андрея Болконского в диалоге с Пьером Безуховым.
«Князь Андрей всё более и более оживлялся. Глаза его лихорадочно блестели в то время, как он старался доказать Пьеру, что никогда в его поступке не было желания добра ближнему.
— Ну, вот ты хочешь освободить крестьян, — продолжал он. — Это очень хорошо; но не для тебя (ты, я думаю, никого не засекал и не посылал в Сибирь), и еще меньше для крестьян. Ежели их бьют, секут, посылают в Сибирь, то я думаю, что им от этого нисколько не хуже. В Сибири ведет он ту же свою скотскую жизнь, а рубцы на теле заживут, и он так же счастлив, как и был прежде.»
А дальше? А дальше том наполнен интригами, сплетнями, салонными беседами, домашними дрязгами. И всё это замешано в один нескончаемый клубок. Иногда мне казалось, что второй том не кончится никогда. То есть, описано именно то, чем жили дворяне, то, что было им интересно читать. Там и несчастная любовь Наташи Ростовой с неудачным побегом, дуэль Пьера Безухова с Долоховым из-за обвинения в том, что Долохов – тайный любовник жены Безухова. Мы подробно читаем о вступлении Пьера Безухова в члены масонской ложи, узнаём изменение его взглядов под влиянием масонства. Каково было моё удивление, когда узнал наличии темы школьного сочинения «Как вы понимаете слова Безухова «Надо жить, надо любить, надо верит»». Но эти утверждения хорошо вписываются в постулаты масонства, в которое вступил Пьер и которыми он объяснял свои мысли. Об этом школьнику тоже писать? Я, вообще, не понимаю, зачем «Война и мир» осталась в школьной программе? Во-первых, есть несоизмеримо более сильные произведения на тему войны и мира. Во-вторых, само мировоззрение сейчас изменилось. Изучать с детьми произведения о барской, разгульной жизни по принципу рекламного слогана «Пепси-колы» «Бери от жизни всё» - не самая мудрая идея.
Произведения уровня Достоевского дворянам были бы скучны, не интересны, а главное, не понятны. В последнее время часто слышу о том, что Советская власть учила всех детей по программе дворянского образования. Нечто подобное доводилось слышать и от лидера нынешних коммунистов Г.А. Зюганова. Весь вопрос в том, нужно ли такое образование? Судя по светским беседам, разговорам между дворянами, их поведению, которое описывает Л.Н. Толстой во втором томе романа «Война и мир», интеллектом-то и грузом знаний они были не обременены. Так нужно ли такое образование? Между тем, ученики должны найти крупицы возвышенного и патриотичного в череде салонных интриг, кутежей, скандалов и дрязг. Зачем? В конце концов, уроки литературы в школе должны развить пожизненный интерес к чтению книг. Полюбить книги – вот главная цель школьного предмета литературы. Можно ли пробудить любовь к чтению, изучая роман «Войну и мир»? Меня одолевают большие сомнения. Особенно, после того, как нас заставляли наизусть учить отрывок из второго тома романа о дубе.
««Чтó он говорит?» подумал князь Андрей. «Да, об весне верно», подумал он, оглядываясь по сторонам. «И то зелено всё уже... как скоро! И береза, и черемуха, и ольха уж начинает... А дуб и не заметно. Да, вот он, дуб».
На краю дороги стоял дуб. Вероятно в десять раз старше берез, составлявших лес, он был в десять раз толще и в два раза выше каждой березы. Это был огромный, в два обхвата дуб, с обломанными, давно видно, суками и с обломанною корой, заросшею старыми болячками. С огромными своими неуклюжими, несимметрично-растопыренными, корявыми руками и пальцами, он старым, сердитым и презрительным уродом стоял между улыбающимися березами. Только он один не хотел подчиняться обаянию весны и не хотел видеть ни весны, ни солнца.
«Весна, и любовь, и счастие!» — как будто говорил этот дуб, — «и как не надоест вам всё один и тот же глупый и бессмысленный обман. Всё одно и то же, и всё обман! Нет ни весны, ни солнца, ни счастия. Вон смотрите, сидят задавленные мертвые ели, всегда одинакие, и вон и я растопырил свои обломанные, ободранные пальцы, где ни выросли они — из спины, из боков; как выросли — так и стою, и не верю вашим надеждам и обманам».
Князь Андрей несколько раз оглянулся на этот дуб, проезжая по лесу, как будто он чего-то ждал от него. Цветы и трава были и под дубом, но он всё так же, хмурясь, неподвижно, уродливо и упорно, стоял посреди их.
«Да, он прав, тысячу раз прав этот дуб», думал князь Андрей, «пускай другие, молодые, вновь поддаются на этот обман, а мы знаем жизнь, — наша жизнь кончена!» Целый новый ряд мыслей безнадежных, но грустно-приятных в связи с этим дубом возник в душе князя Андрея. Во время этого путешествия он как будто вновь обдумал всю свою жизнь, и пришел к тому же прежнему успокоительному и безнадежному заключению, что ему начинать ничего было не надо, что он должен доживать свою жизнь, не делая зла, не тревожась и ничего не желая.»
И тогда, и сейчас роман, на мой, сугубо личный, взгляд, школьникам не интересен. Да и не только школьникам. Безусловно, есть великое множество людей, которым роман очень нравиться. И это - прекрасно. Не устану повторять, что я пишу сугубо личное мнение.
Повторюсь, во втором томе романа нет батальных сцен. Есть лишь упоминания о русской армии и о Тильзитском мире. Интересная деталь состоит в том, что сейчас многие факты очень легко проверяются, и когда читаешь короткий и невнятный эпизод о голоде в русской армии, стоявшей у Бартенштейна (ныне Бартошице, Польша), после сражении у Прейсиш-Эйллау (ныне Багратионовск Калининградской области), то возникают сомнения в диспозиции войск из-за расстоянии между пунктами. А уж когда Ростов оказался в Тильзите (ныне Советск, Калининградской области), то возникают еще большие сомнения в том, что Лев Николаевич Толстой работал с географической картой. Очень неожиданно было встретить во втором томе романа «Войны и мира» следующие слова:
«По всей Москве повторялись слова князя Долгорукова: «лепя, лепя и облепишься», утешавшегося в нашем поражении воспоминанием прежних побед, и повторялись слова Растопчина про то, что французских солдат надо возбуждать к сражениям высокопарными фразами, что с Немцами надо логически рассуждать, убеждая их, что опаснее бежать, чем идти вперед; но что русских солдат надо только удерживать и просить: потише! Со всех сторон слышны были новые и новые рассказы об отдельных примерах мужества, оказанных нашими солдатами и офицерами при Аустерлице. Тот спас знамя, тот убил пять французов, тот один заряжал пять пушек. Говорили и про Берга, кто его не знал, что он, раненый в правую руку, взял шпагу в левую и пошел вперед.»
Вот это шапкозакидательство, не раз приводившее к военным катастрофам, неизживаемо. Так было в наполеоновскую кампанию, так было в Первую мировую войну. В советские времена оно было возведено в систему политработы в Красной армии. В результате, получали разгром под Вислой в 1920 году и катастрофу 1941-42 годов, когда немецко-фашистские войска дошли до Москвы и Волги. Даже в сегодняшних событиях оно присутствует, доставляя нам немалые проблемы. А тогда, под Аустерлицем русские войска потерпели сокрушительное поражение. Но об этом было не принято говорить в светском обществе. Лицемерие? Возможно, но так было принято в том обществе. Вот как восторженно встретили Багратиона в Английском клубе Санкт-Петербурга.
«В дверях передней показался Багратион, без шляпы и шпаги, которые он, по клубному обычаю, оставил у швейцара. Он был не в смушковом картузе с нагайкой через плечо, как видел его Ростов в ночь накануне Аустерлицкого сражения, а в новом узком мундире с русскими и иностранными орденами и с Георгиевскою звездой на левой стороне груди. Он видимо сейчас, перед обедом, подстриг волосы и бакенбарды, что́ невыгодно изменяло его физиономию. На лице его было что-то наивно-праздничное, дававшее, в соединении с его твердыми, мужественными чертами, даже несколько комическое выражение его лицу. Беклешов и Федор Петрович Уваров, приехавшие с ним вместе, остановились в дверях, желая, чтоб он, как главный гость, прошел вперед их. Багратион смешался, не желая воспользоваться их учтивостью; произошла остановка в дверях, и наконец Багратион всё-таки прошел вперед. Он шел, не зная куда девать руки, застенчиво и неловко, по паркету приемной: ему привычнее и легче было ходить под пулями по вспаханному полю, как он шел перед Курским полком в Шенграбене. Старшины встретили его у первой двери, сказав ему несколько слов о радости видеть столь дорогого гостя, и не дождавшись его ответа, как бы завладев им, окружили его и повели в гостиную. В дверях гостиной не было возможности пройти от столпившихся членов и гостей, давивших друг друга и через плечи друг друга старавшихся, как редкого зверя, рассмотреть Багратиона. Граф Илья Андреич, энергичнее всех, смеясь и приговаривая: «пусти, mon cher, пусти, пусти», протолкал толпу, провел гостей в гостиную и посадил на средний диван. Тузы, почетнейшие члены клуба, обступили вновь прибывших. Граф Илья Андреич, проталкиваясь опять через толпу, вышел из гостиной и с другим старшиной через минуту явился, неся большое серебряное блюдо, которое он поднес князю Багратиону. На блюде лежали сочиненные и напечатанные в честь героя стихи. Багратион, увидав блюдо, испуганно оглянулся, как бы отыскивая помощи. Но во всех глазах было требование того, чтоб он покорился. Чувствуя себя в их власти, Багратион решительно, обеими руками, взял блюдо и сердито, укоризненно посмотрел на графа, подносившего его. Кто-то услужливо вынул из рук Багратиона блюдо (а то бы он, казалось, намерен был держать его так до вечера и так идти к столу) и обратил его внимание на стихи. «Ну и прочту», как будто сказал Багратион и устремив усталые глаза на бумагу, стал читать с сосредоточенным и серьезным видом. Сам сочинитель взял стихи и стал читать. Князь Багратион склонил голову и слушал.»
Конечно, никто не умаляет заслуг этого видного русского полководца, но Толстой показал всю слащавость и притворность события. Как впрочем, и многое из того, о чем написано во втором томе романа «Войны и мир». 6 декабря 1908 года в дневнике Л.Н. Толстого появилась запись: «Люди любят меня за те пустяки — „Война и мир“ и т. п., которые им кажутся очень важными». Не могу пока сказать про третий и четвёртый том, а вот про второй том с писателем вполне можно согласиться.
Всего Вам самого доброго! Будьте счастливы! Вам понравилась статья? Поставьте, пожалуйста, 👍 и подписывайтесь на мой канал