Он начал стонать на сцене, и люди несли ему деньги. Сначала копейки, потом рубли, а потом и вовсе — чеки из "Березки".
В одном городе, где небо было серым, как шинель участкового, а воздух пах свежей типографской краской от только что отпечатанных партийных газет, жил человек по имени Александр Фрядкин-Гадский. Он был ротопялым. Его рот открывался так широко, что казалось, будто он пытается проглотить весь советский строй целиком. Но вместо этого он издавал стоны. Стоны, которые звучали как смесь скрипа ржавых ворот, плача брошенной собаки и гимна "Интернационал", пропущенного через мясорубку.
Стоны как валюта
Фрядкин-Гадский понял одну простую вещь: в СССР все продается и покупается неофициально. Даже стоны. Особенно стоны. Он начал стонать на сцене, и люди несли ему деньги. Сначала копейки, потом рубли, а потом и вовсе — чеки из "Березки". Его стоны были многозначительными. Они могли означать что угодно: от любви к партии до ненависти к очереди за колбасой. Но главное — они продавались.
Комсомольский абсурд
Однажды Фрядкин-Гадский написал песню. Нет, это была не песня. Это был набор звуков, который он назвал "Ода комсомолу". Там были слова, но они тонули в море стонов, скрипов и вздохов. Партийные чиновники слушали и кивали. "Гениально!" — говорили они. Хотя сами не понимали, что именно они слушают. Но раз Фрядкин-Гадский стонал про комсомол, значит, это было правильно. А раз правильно — значит, можно дать ему премию.
Капитал из воздуха
Фрядкин-Гадский стал богатым. Не по меркам капиталистов, конечно, но по меркам советского человека — очень даже. Он купил себе кооперативную квартиру, где поставил рояль. На рояле он не играл. Он стонал над ним. Стоны записывались на магнитофон и продавались на черном рынке. Люди слушали их по вечерам, сидя на кухнях, и плакали. Плакали, потому что не понимали, но чувствовали, что это важно.
Авторитет на грани
Фрядкин-Градский стал авторитетом. Не тем, который смотрит из-за очков, сидя в мерседесе, и говорит: "Так, пацаны, разобраться надо". Нет. Он был авторитетом в мире звуков. Его звали на телевидение, где он стонал в прямом эфире. Ведущие улыбались и говорили: "Вот это да!". Зрители дома включали громче, чтобы соседи тоже слышали. Соседи стучали в стену, но это было бесполезно. Фрядкин-Гадский стонал, и это было сильнее бетонных плит.
Итог: стоны как жизнь
Фрядкин-Гадский умер. Нет, он не умер. Он просто перестал стонать. Но его стоны остались. Они звучат в каждом подъезде, в каждом дворе, где дети играют в казаки-разбойники. Они звучат в каждом магазине, где очередь за хлебом. Они звучат в каждом сердце, где еще теплится надежда. Надежда на то, что когда-нибудь стоны закончатся. Но они не закончатся. Потому что Фрядкин-Гадский научил нас: стонать — это жить.
P.S. Автор этого текста не претендует на истину. Он просто стонал, как его герой, пока писал. И, возможно, это тоже бессмертное искусство.