- Мужчины не плачут. Мужчина должен быть сильным. – Учил маленького Пашку когда-то отец. И Пашка не плакал, коленку ли разобьёт, с мальчишками ли во дворе подерётся, или двойку получит, а отец его за это ремнём. Никогда не плакал. Отца уж давно нет, умер, когда Пашке пятнадцать было. Очень Пашка отца любил, хоть тот и бывал часто строг и грубоват, но даже на похоронах не плакал, стоял рядом с рыдающей матерью, сжав кулаки, и не плакал. Потом и мать умерла, через десять лет. Но Павел держался, только когда все разошлись, покатились по щекам его слёзы.
- Прости, отец. – Прошептал Павел, стоя у родительских могил. – Я буду сильным. – Пообещал он и вытер слёзы.
И долго своё обещание сдерживал. Старался, стремился в жизни к чему-то большему, лучшему, потом Катю встретил и ещё больше стараться начал, чтоб жена ни в чём нужды не знала. Да Екатерина его и сама была бойкая, целеустремлённая. Квартиру хорошую купили, машину, отдыхать летали два раза в год. А потом Кате пришла в голову идея домик в деревне купить. Павел отговаривал, зачем им дом в глуши?
- Сейчас дёшево купим, постепенно обустроим. А там дети пойдут, малышам на свежем воздухе хорошо. – Улыбнулась Катя, а сама руки к животу приложила.
- Неужели? – Обрадовался тогда Павел. Подхватил жену, смеются оба, пять лет без детей прожили, пора бы уж.
Только первая беременность оказалась неудачной. А затем и вторая. Расстраивались оба, но не сдавались. Когда в третий раз Катя забеременела, весь срок почти из больницы не выходила, чтоб всегда под наблюдением врачей. Да только всё равно что-то пошло не так, когда срок подошёл. Не спасли ни мать, ни ребёнка. Приезжала Катина мама из другого города, горько плакала на плече у мужа, новый это был муж, не Катин отец, но и тот утирал слёзы. Потом увёз жену обратно. Павел же, будто окаменел тогда, ни слёз, ни слов не было. Только спустя несколько дней после похорон, когда он, наконец-то, вошёл в их с Катей спальню, что-то внутри него щёлкнуло, разорвалось, и слёзы полились градом. До этого он не заходил сюда, спал на диване в гостиной, ну как спал, лежал, не закрывая глаз, уставившись в потолок. А сегодня вошёл, а на краю кровати халатик Катин небрежно кинут, на тумбочке фотография свадебная, а в углу у шкафа пакет. Павел знал что там – комплект на выписку, для новорожденного. Катя, напуганная двумя неудачными беременностями, не покупала вещи для будущего сына, твердила, мол, плохая примета.
- Не маленький, купишь, что необходимо на первые дни, пока я в роддоме лежать буду. – Улыбаясь, наказывала она. А потом позвонила: «Началось!». Взволнованный Павел отпросился с работы и помчался в магазин, за этим самым комплектом. Следующего звонка он ждал долго, но позвонила не Катя, а врач…
Павел не заметил, сколько времени провёл в спальне, размазывая по щекам крупные слёзы, потом пошёл на кухню и вместо чая налил коньяк. На работе он тогда взял отпуск, потом продлил его, уже за свой счёт, потом и вовсе перестал давать о себе знать и отвечать на звонки. Зачем ему работа? Зачем ему, вообще, всё это, да и сама жизнь? Он пил до беспамятства, забывался тяжёлым беспокойным сном, просыпался, ненавидел всё вокруг и снова пил. Потом закончились деньги, Павел решил продать квартиру, всё равно находиться в ней было невыносимо, тошно. Эта мысль пришла ему в голову в один из нечастых дней просветления, когда он с утра не пошёл сразу в магазин за опохмелом. Он даже смог собрать вещи жены и отнести в одну из социальных организаций вместе с конвертом для выписки. Квартира продалась удивительно быстро, машину Павел пока оставил. Несколько дней трезвости подсказали ему, что проще уехать в деревню на ней.
За несколько лет, с тех пор, как они купили этот дом, они были здесь всего пару-тройку раз. Катя только планировала, как они здесь всё изменят и обустроят, до дела так и не дошло. Поэтому дом для Павла был чужой и новый. Он ещё в городе заехал в магазин, и первым же вечером, сидя на крыльце, пил, рассеяно глядя по сторонам. Старушку, сидящую на лавке у забора напротив, он заметил лишь тогда, когда из окна соседнего дома её окликнули:
- Бабуля, чай готов! Иди в дом, прохладно уже. – Позвал молодой женский голос.
- Иду, иду. – Отозвалась старушка, не сводя глаз с Павла. Он понял, что соседка наблюдала за ним уже какое-то время. Анна Ивановна, вспомнил он. Они виделись, когда приезжали сюда с Катей. Кате так понравилась приветливая пожилая соседка. Катя… Воспоминания снова накатили на Павла. Хотя прошло уже больше полугода, сердце защемило. Павел опустошил очередную стопку, зажмурился, а когда открыл глаза, соседки уже не было.
Через несколько дней привезённые из города запасы продуктов и спиртного закончились, Павел отправился в местный магазин. Время было уже к обеду, он сегодня спал дольше обычного. Анна Ивановна вновь сидела на лавке у своего дома, опершись руками на толстую коричневую трость. Павел поздоровался, но постарался отвернуться, отчего-то неловко стало за свой внешний вид, да и перегар.
- Здравствуй, Павел. – Было понятно, что старушка его тоже запомнила. – В магазин? – Спросила она.
- Да. – Кивнул Павел.
- Учёт сегодня. До обеда нужно было успевать. Сейчас только к вечеру откроется. – Предупредила Анна Ивановна.
- Как так? – Напрягся Павел и спрятал руки в карман. Но от старушки не ускользнуло, что они заметно дрожали.
- Да так. Сегодня тридцать первое, стало быть, учёт, как всегда в конце месяца. – Пояснила она. – Но я гляжу, тебе до вечеру тяжко будет, пойдём в дом, есть у меня немного. – Анна Ивановна испытующе посмотрела на Павла. Ему стало стыдно, но желание опохмелиться было сильнее.
- Ну, рассказывай. – Спросила Анна Ивановна, тяжело опускаясь на стул, напротив гостя. На столе уже стояли кружки с чаем, бутерброды, печенье и початая наполовину бутылка.
- Что рассказывать? – Буркнул Павел, косясь на бутылку.
- Разбежались с Катериной, решил своё горе на дне бутылки утопить? – Анна Ивановна говорила прямо, не сводя с Павла глаз.
- Да что вы понимаете?! – Разозлился Павел и опрокинул первую рюмку, но вместо желаемого облегчения, почувствовал внутри ещё большую тяжесть.
- Вот и говорю, рассказывай, может и пойму. – Голос старушки потеплел, она участливо пододвинула поближе к Павлу тарелку с бутербродами. Павел молча выпил ещё рюмку, а потом ещё. Анна Ивановна тоже молчала, даже отвернулась к окну, будто не хотела смущать. А потом Павла прорвало, он говорил и говорил, рассказывая всю свою боль и, что без Кати и сына ничего ему не надо, зачем ему такая жизнь?
- Зачем? – Задумчиво переспросила старушка. – Вот ты говоришь, не понять мне. Отчего же? – Она ещё помолчала, но, прежде, чем Павел успел что-то сказать, заговорила тихо и даже печально. – Мне было пять, когда я осталась одна, где-то посреди грязной дороги. Мы шли, как и многие другие, из последних сил стараясь спастись, бежали от войны. Мама была совсем слаба, и, в конце концов, упала и больше не поднялась. Я звала, плакала, тормошила её, но она так и не поднялась. А люди проходили мимо, у всех было своё горе, никому не было дело до маленькой чумазой девчонки. Это было в 1942 году. – Анна Ивановна сделала небольшую паузу и посмотрела в сторону. Павел, который с первых слов слушал её очень внимательно, проследил за её взглядом. На стене в рамке висела черно белая поблёкшая по краям фотография. В центре сидела женщина в белом платке со скрещенными на коленях руками. Её окружали дети разного возраста, девять мальчишек и девчонок. Анна Ивановна грустно улыбнулась, глядя на фото, и продолжила. – У моей второй мамы было пять сыновей. Один за другим вместе с отцом они ушли на фронт, одну за другой очень быстро она получила похоронки на них. На каждого. И вот, казалось бы, зачем жить? Но мама всегда говорила: раз я живу, значит, это кому-то нужно. Она собрала нас девять грязных, голодных, потерявших всё ребятишек по соседним деревням, по проезжим дорогам, а кто-то и сам пришёл. Я была самой младшей, Лиза из девочек самой старшей, четырнадцать ей было. Помню, как она расплакалась, когда мама ей косы обрезала, чтоб насекомых вывести. «Ничего, - говорит. – Не велика потеря, отрастут ещё косы. Всё изменить, исправить можно, пока жизнь человеку отмеряна». Отрасли у Лизаветы косы, да такие, что женихи толпой за ней ходили. За моряка замуж вышла и уехала с ним на Дальний Восток. Виктор самым старшим из мальчишек был: двенадцать ему тогда стукнуло. Всё порывался врага громить на фронт или в партизаны. Тогда мама говорила ему: Витюша, а кто же мне тут поможет? Ты здесь наша опора и защита. Виктор этим очень гордился. Врачом стал, хирургом, сколько жизней спас. Как мы выжили, одному Богу известно, да нашей маме, наверное. Потеряв своих родных детей, она стала нам матерью. – Старушка промокнула слёзы платочком. – Выросли все, разъехались кто куда, но маму никогда не забывали, письма писали, навещали с жёнами, детьми. А я так при ней и осталась. Самая маленькая, прикипела к ней, да и она ко мне, вот и отчество у меня, как у родных её сыновей. Тут и замуж вышла, пятьдесят лет душа в душу прожили с Семёном Матвеевичем. – Анна Ивановна перевела взгляд на другое фото, где были запечатлены молодые, улыбающиеся жених и невеста. Павел с трудом узнал в пышногривой с ямочками на щеках девушке свою собеседницу. А она между тем продолжала. – Одного только сыночка и нажили Васеньку. Тридцати лет ему не было, завалило брёвнами на вырубке. Жениться только успел, детей ещё не нажили. Невестка погоревала, да в город уехала. Одни мы с Семёном Матвеевичем остались. Хуже горя родителям нет, чем дитё своё пережить, но, стало быть, судьба такая. Что, тоже скажешь, садись, да помирай? – Спросила Анна Ивановна, но ответа не ждала, продолжила. – Семён Матвеевич и не пил никогда. Так, по большому празднику если только. – Павел, который давно уже сидел, понурив голову, понял, на что намекает старушка и потупился ещё больше. – Двенадцать лет, как схоронила. Пришла домой и думаю: вот и осталась одна на старости лет. Такая печаль тоска взяла, хоть вой, а потом на материн портрет посмотрела, нет, думаю, значит, ещё на что-то сгожусь в этой жизни. – Анна Ивановна замолчала. А потом будто очнулась, спохватилась. – Голодный, поди ж, а я тебя чаем пичкаю. Сейчас суп подогрею.
- Спасибо. Не надо. – Остановил её Павел. Он сразу заметил, что старушка ходит с трудом, переваливаясь с ноги на ногу, не хотелось её утруждать, хотя домашней еды он не ел давно. Да и после такого тяжёлого разговора, хотелось побыть одному. – Я сам, магазин ведь скоро откроется, как вы говорили.
- Через часик и откроется. – Анна Ивановна посмотрела на большие настенные часы. – Алёна моя там работает, потому и знаю. – Пояснила она. Павел не понял, кто такая Алёна, но и уточнять не стал. Поблагодарил за всё и поспешил уйти.
Домой не хотелось, час нужно было как-то убить, Павел пошёл на окраину деревни. Там была река. Тихо и спокойно. Павел сидел на берегу, вспомнил отца и своё обещание ему, а потом всё думал о том, что рассказала Анна Ивановна. Про ту самую женщину с фотографии, у которой хватило сил и мужества, потеряв мужа и детей, заботиться о чужих детях. О самой старушке, похоронившей и мужа и сына. Сколько ей? За восемьдесят, а ещё на что-то надеется – Павел вспомнил её последнюю фразу. А ему ещё нет и сорока…
- Макароны, тушёнка, сосиски, хлеб, молоко, печенье. – Приветливая молодая продавщица выставляла на прилавок перед Павлом продукты. – Яйца не берите, зайдите вечером к нам, у нас куры хорошо несут. И картошку тоже дадим. – Она улыбнулась, а Павел удивлённо посмотрел на неё. – Вы ведь Павел? – Девушка улыбнулась шире. Он кивнул. – Я так сразу и поняла, чужие у нас редкость. А баба Аня вчера сказала, что сосед приехал, горе видать у него… - Девушка осеклась, поняла, что ляпнула лишнее, нахмурилась и уточнила. – Водку брать будете?
- Нет. Чай и кофе баночку. – Смутился Павел. – Вы родственница Анны Ивановны?
- Нет. Но ближе неё у меня никого нет. – Девушка снова тепло улыбнулась. – Если хотите, можете меня подождать, я через полчаса закрываюсь, вместе домой пойдём, я про неё вам много рассказать могу. – Предложила девушка и слегка покраснела.
- Хорошо. – Согласился Павел.
- Меня Алёна зовут. – Представилась девушка, когда они зашагали в сторону дома. И она, действительно, рассказала много историй о том, как Анна Ивановна и Семён Матвеевич помогали односельчанам, пользовались среди соседей почётом и уважением. И, вообще, болтала без умолку. – Я ещё маленькая совсем была, дед Семён мне лошадку такую красивую смастерил и раскрасил сам, до сих пор помню. – Рассмеялась Алёна. – А потом баба Аня меня к себе жить забрала. – Алёна перестала смеяться. – Вы заходите. Пока ещё приготовите, а у нас всё готово. – Пригласила Алёна, когда дошли до дома. Павел не отказался.
Ужин был вкусный, и атмосфера за столом была особенно тёплая, уютная. Павел давно не чувствовал себя так спокойно.
- Алёна, ты сходи Павлу яиц, овощей набери. – Попросила после ужина Анна Ивановна, Алёна тут же скрылась в сенях. – Не повезло Алёнке с родителями, мать пила всю жизнь, папаши менялись, по её настроению. Ни ей, ни им, до ребёнка и дела не было, росла как трава придорожная. Мы её всегда привечали, подкормить, в баню сходить, бывала и ночевала у нас, когда дома слишком много гостей. А уж когда 14 ей исполнилось, стали мамкины дружки на неё заглядываться, один такой зажал в углу, хорошо, хоть смогла вывернуться, в окно, в чём была, сиганула и ко мне. Семёна Матвеевича тогда уж не было. Плачет, трясётся вся. Так и осталась у меня, мать о ней даже и не вспомнила. После школы я её в город отправила в училище, да только она в городе не захотела оставаться, скромная, да пугливая по такому-то детству. Да и за меня всё волнуется. Мать её угорела с очередным сожителем. Алёнка сперва и на похороны идти не хотела, а потом пошла, плакала. Мать ведь всё так, какая ни есть. Так и живём, посчитай уже больше десяти лет. Мне она в утешение на старости лет, да ей-то уж двадцать пять, пора бы и замуж. И ухаживали за ней, да только не смотрит ни в чью сторону. Шибко испугалась тогда девчонкой. – Анна Ивановна тяжело вздохнула, рассказав Алёнину историю. А Павел был глубоко удивлён, вспомнив, как Алёна весело смеялась дорогой.
Перед сном Павел впервые за долгое время пил чай. Смотрела на окна в доме напротив, свет в которых давно погас, и думал. О многом думал. А на утро поехал на деревенскую пилораму, договорился насчёт материалов и даже помощника выхлопотал себе, много чего нужно было обновить в доме. Ведь жизнь продолжается. Потихоньку обжился. Устроился на работу, на ту самую пилораму. Давно он руками не работал, но быстро втянулся. Да и мужики ничего все были, выпивали, правда, особенно с получки, да по праздникам, Павла тоже звали, только он всегда отказывался. Зато на чай к соседям ходил с удовольствием. Крепко они подружились и с Анной Ивановной и с Алёной.
Как-то по весне зашёл к ним, а Алёна у окна шторы вешает, тюль белоснежная на голову и плечи упала, солнце сквозь окно золотит волосы. Красивая – заметил Павел.
- Ну чисто невеста! – Не удержался он от комплимента. Алёна обернулась, улыбается. – А ведь, и правда, Алён, ты чего замуж не выходишь? – Спросил Павел.
- Жду, когда позовёшь. – Ответила Алёна и посмотрела на него серьёзно. Павел растерялся. Ему сорок, ей двадцать пять. Он и предположить не мог, что нравится ей.
- Так ведь я для тебя старый уже. – Павел не нашёлся, что ещё ответить.
- Старая тут только я! И если вы двое ещё мешкать будете, то до свадьбы не доживу. – Подала голос из соседней комнаты Анна Ивановна. Павел и Алёна рассмеялись.
До свадьбы Анна Ивановна дожила, даже первенца Алёны с Павлом успела на руках подержать. А через пару месяцев умерла во сне, тихо и легко. А Павел с Алёной жили ещё долго и счастливо. Трое своих ребят у них родилось, да ещё троих из детских домов взяли. Алёна предложила, жалела она таких обездоленных ребятишек, помня своё безрадостное детство. Павел и не возражал. Иногда он вспоминал Катю и прошлую жизнь, но не с сожалением или тоской, а с теплотой. И думал: забрала у него жизнь жену и трёх детей не рождённых, а за то, что не сдался, не сломался, дала ему возможность вновь испытать любовь, шестерых детей и счастливую семью, чему он был очень рад.
P.S. Всем добра и только тёплых историй)
Приношу извинения за ошибки, которые могут встретиться))