Пару лет назад мы купили дом на берегу Горьковского моря. Скажу, это лучшее приобретение для меня. Один день с баней и лесом возвращает в тело из самых опасных рабочих путешествий
Красивая посуда, мебель ручной работы из дуба, авторские подушечки, несколько сортов любимого чая, специи от проводящих жизнь женщин, яйца и молоко от живых и пышных.
Всё это оставляет сложности за забором и погружает в страну лёгкости и благополучия.
В бане лежит алтайский медведь. С детства, растущая на историях бабушки о деде охотнике, покорившем 150 000 медведей, я хотела иметь явный кусочек этого в доме. В прошлом году привезли с мужем от охотника.
Легенды гласят, что зверь этот родился на небе у Большой Медведицы, откуда был спущен в золотой колыбели в лес, на высокую сосну. Поскольку медведя считали родственником человека, охота на него сопровождалась определенными ограничениями и ритуальными действиями: зверя «убеждали» в том, что не охотник его убил, а что сам он пришел в дом к людям. Для него, как для дорогого гостя, убирали избу, а иногда даже встречали как жениха, готовили брачное ложе. Череп убитого на охоте медведя вешали на сосну, откуда, по легенде, и спустился первый зверь — так его дух мог быстрее возродиться.
У Давида Самойлова есть произведение «Гость у Цыгановых». Не про Фоминых, но очень аппетитно.
— Встречай, хозяйка! — крикнул Цыганов.
Поздоровались. Сели.
Стол тесовый,
Покрытый белой скатертью, готов
Был распластаться перед Цыгановой.
В мгновенье ока юный огурец
Из миски глянул, словно лягушонок.
И помидор, покинувший бочонок,
Немедля выпить требовал, подлец.
И яблоко мочёное лоснилось
И тоже стать закускою просилось.
Тугим пером вострился лук зелёный.
А рядом царь закуски — груздь солёный
С тарелки беззаветно вопиял
И требовал, чтоб не было отсрочки.
Графин был старомодного литья
И был наполнен желтизной питья,
Настоянного на нежнейшей почке
Смородинной, а также на листочке
И на душистой травке. Он сиял.
При сём ждала прохладная а,
И в ней располагался безыскусно
Морковки сладкой розовый торец.
На круглом блюде весело лежали
Ржаного хлеба тёплые пласты.
И полотенец свежие холсты
Узором взор и сердце ублажали.
— Хозяйка, выпей! — крикнул Цыганов.
Он туговат был на ухо.
Хмельного
Он налил три стакана. Цыганова
В персты сосуд гранёный приняла
И выпила. Тут посреди стола
Вознёсся борщ. И был разлит по мискам.
Поверхность благородного борща
Переливалась тяжко, как парча,
Мешая красный отблеск с золотистым.
Картошка плавилась в сковороде.
Вновь жёлтым самоцветом три стакана
Наполнились. Шипучий квас из жбана
Излился с потным пенистым дымком.
Яичница, как восьмиглазый филин,
Серчала в сале. Стол был изобилен.
А тут — блины! С гречишным же блином
Шутить не стоит! Выпить под него —
Святое дело.
Я когда перечитываю, наливаюсь необыкновенный возбуждением.
А вы?